Четверо суток!.. Он подумал об этом так, словно четверо суток равнялись вечности. Что ж, они будут ждать, ждать… «Де твоето момиче?..» — пароль вспыхнул перед ним огненными буквами. Он произнесет пароль, и тот старикашка–сторож ответит: «Легна сп вече, аго». Так будет. Совсем скоро, когда они со Шкляром выберутся на берег…

Он посмотрел на Сеню–Сенечку. Шкляр, казалось, дремал. Ну и пусть… Нечаев направил торпеду к скале, которая темнела впереди.

У скалы они сорвали с себя маски, сняли комбинезоны и тяжелые башмаки. Все доспехи вместе с торпедой надо было пустить ко дну. Согласно приказу.

Это отняло немало времени. Снаряжение привязали к торпеде. Когда она скрылась под водой — место было глубокое — Нечаев и Сеня–Сенечка пустились вплавь. До берега от скалы было метров шестьсот, не меньше.

Вдруг в той стороне, в которой был порт, небо вспыхнуло, поднялось высоко, а потом сразу провисло, став дымно–красным. Там взметнулся высокий огненный столб. И только потом уже один за другим раздались два взрыва.

Перевернувшись на спину, Шкляр спросил:

— А второй откуда?

— Гришкина работа, — ответил Нечаев, который плыл рядом. — Жалко ребят.

— Погоди… Ты погоди их хоронить, — хрипло сказал Шкляр.

Глава девятая

На берегу крепко, первобытно пахло водорослями. Он был пустынен. Узкая полоска песка белела в ночи ледяным припаем. За нею громоздились тяжелые глыбы камней.

Ночь уже холодела, и камни были влажными, скользкими. В темноте они отливали холодным мертвым блеском.

Выбравшись из воды (волны сносили обратно в море), Нечаев пригнулся и побежал к этим камням. Глухая темнота, которая залегла между скалами, одновременно и страшила и притягивала его. Что в ней? Она могла в любую минуту ударить в лицо огнем, но могла и мягко укрыть от опасности, тогда как на светлом песке ты был совсем беззащитен.

Он сжимал рукоятку ножа. Это было единственное оружие, которое он имел при себе.

Ноги вязли в песке. Бежать было трудно.

А темнота шелестела осыпями, трещала палым листом… Но эти звуки почему–то не сливались в широкий просторный шум, как это бывает, скажем, в глубине леса. Здесь, на этом чужом берегу, каждый шорох, каждый тревожный хруст существовал как бы сам по себе и оттого слышался громко, отчетливо. И было такое чувство, будто эти жесткие звуки продирают по коже.

Но тут же он подумал, что это просто холод, что это ветер студит спину и грудь. Они со Шкляром слишком долго пробыли в осенней воде, слишком долго.

Добравшись до камней, он опустился на колени, чтобы отдышаться. И тут почувствовал за спиной пустоту. Шкляр!.. Вздрогнув от неожиданности, Нечаев заставил себя подняться и оглянуться. Сени–Сенечки не было. Шкляр!..

За песчаной полоской лежала беспредельная пустынность моря.

Он готов был закричать. Тревога захлестнула его, накрыла с головой и швырнула на землю. Оскользаясь, он стал снова спускаться к морю. Шкляр!.. Его ноги, не находя опоры, срывались с камней. Он разодрал их в кровь, не чувствуя боли. Шкляр!..

Только бы не остаться одному. Шкляр! Шкляр! Шкляр!..

Он прыгнул с камня на песок и тут, у самой кромки воды, увидел Сеню–Сенечку. Тот сидел на корточках и, казалось, что–то искал. Нашел время!..

— Ты что?..

— Следы… — пробормотал Сеня–Сенечка, не поворачивая головы.

Теперь и Нечаев их увидел. Следы были отчетливые, глубокие. Подумалось: «Теперь хана!..» Но когда он нагнулся, у него сразу отлегло от сердца. То были их собственные следы.

— Знаю, что наши… Но все равно, — Сеня–Сенечка продолжал разравнивать песок.

— Брось, их смоет волна.

— Нельзя. Могут обнаружить.

— Тогда быстрее. Я помогу…

Сеня–Сенечка не ответил. Он привык все делать обстоятельно. Вот теперь, кажется, действительно все… Он прыгнул на камень.

Они стали подниматься в гору. Медленно, цепляясь за кустарники и корневища. Подъем был крут, почти отвесен.

Потом, выбравшись из расселины, они поползли к винограднику. Твердая земля была в трещинах. На ней вкривь и вкось стояли деревянные столбики, поддерживавшие ржавую проволоку, которая, раскачиваясь на ветру, слабо, невнятно гудела.

Подняв голову, Нечаев огляделся.

Море, шумевшее внизу, под обрывом, звало его обратно: вернись!.. Даже здесь, в сотнях миль от дома, оно оставалось все тем же ласковым и добрым Черным морем, которое он знал и любил с детства. Темное, зыбкое, оно даже в штормовую погоду было его союзником и другом, тогда как каменистая земля, на которой он сейчас лежал, была ему чужой, враждебной. Даже запах у нее был какой–то незнакомый, резкий… Память подсказала ему, что самое скудное степное побережье где–нибудь под Одессой или Херсоном и то трогательно пахнет чебрецом и полынью. Не то что здесь. Те нежные, щемяще–грустные вздохи земли были для него родными, понятными. Только сейчас он понял это.