Читаем Тень олигарха полностью

Окна старого пятиэтажного дома, в котором жили Володя и Юля, по-прежнему выходили на бульвар Шевченко, названный так в честь классика украинской литературы. Экспериментальный район времен застройки хрущевской оттепели поначалу выглядел словно первая ласточка эпохи развитого социализма, венцом которого и должен был стать просторный бульвар, но с годами он безнадежно устарел, лишь деревья стали большими, и тихое приятное место с изогнутыми скамейками все больше притягивало вечно нетрезвых прохожих.

На открытом балконе Володя развешивал вялиться засоленную, только что пойманную рыбу и сквозь металлическое ограждение пристально вглядывался в одинокую тощую фигуру, что обосновалась на старенькой скамейке. Уж больно смущал его знакомый силуэт человека в сером помятом пиджаке, что прикладывался то и дело к зеленой бутылке дешевого вина, закуривал и снова прикладывался к горлышку, разглядывая при этом окна дома напротив. Володя не был уверен, что узнал давнего школьного друга, с которым неожиданно оборвалась связь, и на всякий случай спустился по ступенькам вниз, но прошелся мимо, решив, что обознался, заметив мужчину похожего, но сильно постаревшего и худого, напоминавшего, скорее, человека без определенного места жительства, нежели его давнего приятеля.

— Вовка! Лисовский! — окликнул его подвыпивший доходяга осипшим голосом.

— Это вы мне? — обернулся Володя.

— Не узнал?

— Пашка? Ты? Тебя совсем не…

— Да, не узнать… А ты такой… Важный, крепкий. Жизнь удалась? Знаешь, сколько стоит сборник стихов Иосифа Бродского в картонном переплете?

— Долларов двадцать, интеллектуал! — изумился неожиданному вопросу Володя.

— Вот именно, а я отдам за пять.

— Возьму, только за деньгами сбегаю. Что это ты так легко с Бродским расстаешься?

— Видишь ли, Бродского я успел выучить наизусть, а вот вкус «чернил» мне порядком надоел. Может, хватит на коньяк.

— Что с тобой случилось? Ты же спортсменом был…

— Худшее, что могло случиться, уже произошло. Ты-то как? — Пашка нехотя пошарил по карманам, как словно бы потянулся за сигаретой, и, не обнаружив пачки, тихо спросил: — Закурить есть?

— Не курю… Нормально у меня все. Женат, два пацана. Спортом занимаются, грамоту недавно получили, мальчишки отличные! Души не чаю! После убийства отца работал в банке, потом ушел экспедитором в частную фирму. Только вчера приехали с Браславских озер, море впечатлений и фотографий. Зайдешь к нам? Покажу. С женой познакомлю.

— Спасибо, друган, но не думаю, что супруга обрадуется бомжу.

— Почему? Что не так?

— Я тоже работал на частную фирму. Хозяин фирмы товар возил леваком, без налогов, платил кое-кому, чтоб шито-крыто было. Платил хорошо, пока однажды один человек, которому толстые конверты заносили, меня не обвинил в убийстве прокурора. И улики подстроил. Кому поверит суд — простому инженеру или депутату?

— Как это? — не понял Володя.

— Вот так, дружок, впаяли одиннадцать лет. Отсидел восемь, вышел по амнистии, ни кола ни двора, да жена ушла. И сломался я. Ничего не смог доказать. Порой сам стал верить в то, что я и есть убийца. Правда, в глаза жертву не видел. А ублюдка, что засадил меня, видел. Он здесь живет, в доме напротив. Как освободился, отыскал его, накостылял рожу, а что толку?

На обветшалый балкон в доме напротив вышел, шатаясь, едва удерживаясь на ногах, мужик с охотничьим гладкоствольным ружьем и прицелился. Небритый, в резиновых сапогах на босу ногу, рваной майке-алкоголичке поверх семейных трусов — можно было только догадываться, сколь долго он пребывал в нетрезвом состоянии. Потанин, заметив пьяного, сквозь зубы крикнул:

— Стреляй, ублюдок! Мне терять нечего!

И тот, не говоря ни слова, выстрелил. И попал. Очевидно, не в того, в кого целился. Володя упал, Пашка испуганно осмотрелся, глядя, как изо рта давнего приятеля полилась кровь.

— Фадеев! Сволочь! Ты что наделал?! Ты же меня должен был… Володьку-то зачем! — не выдержал Пашка и заорал на всю округу, чтобы минуту спустя под бесчисленные озлобленные взгляды отправиться восвояси от греха подальше, не оборачиваясь.

На долю секунды повисла тишина. Выбежали сыновья-близнецы Володьки, их губы дрожали, на глаза наворачивались слезы, и к горлу подступал ком. Людей становилось все больше. Сообразив, мальчишки принялись делать искусственное дыхание с криком:

— Папа, ты только не умирай! Ты нам так нужен!

Из подъезда вышла Юля, тихая и бледная, иссохшая, как тень, медленно подошла к раненому мужу, присела на корточки, осторожно взяла из его бессильных рук томик стихов Бродского и отрешенно смотрела за тем, как уходит по капле его жизнь. Она чувствовала, что конец близко.

Медики приехали минут через пятнадцать и констатировали смерть, насчитав на теле восемнадцать отверстий от выпущенной дроби. Соседи со скорбными лицами, не скрывая слез, долго не отходили, обсуждая в шоковом состоянии драму, пока, наконец, дабы не пугать детей, лужу крови не засыпали песком.