За колонной солдат как раз показались груженные провиантом вьючные мулы, подгоняемые вперед остриями мечей.

– Две тысячи. Возможно, две с половиной.

– Благодарствую, сьер. Я им вроде как счет веду. Не поверишь, сколько я их повидал, идущих этой дорогой, а назад возвращается всего ничего. Ну да, война, тут уж ничего не попишешь. Всякий раз убеждаю себя, будто они еще там – то есть там, куда их отправили, службу несут, но оба мы понимаем, какая уйма народу остается там навсегда. И все же песня так и манит, так и зовет в их ряды…

Я спросил, что нового известно ему о ходе войны.

– О, многое, сьер. Я уж который год за нею слежу, но все эти сражения… словно бы, понимаешь, ни к чему особенному не ведут. Можно сказать, не приближается к нам война и не удаляется. Как будто наш и ихний автархи назначат место для битвы, а когда кончится бой, расходятся по домам. Жена моя, дура-баба, вовсе не верит, будто война эта настоящая.

Толпа, сомкнувшаяся за спиной последнего из погонщиков мулов, с каждым произнесенным нами словом густела. Вокруг хлопотливо расставляли прилавки, раскидывали шатры, отчего улица становилась все уже и уже, а толчея усиливалась. Казалось, ощетинившиеся космами маски на высоких древках растут из земли, словно деревья.

– Куда же, по разумению твоей жены, в таком случае отправляют солдат? – спросил я содержателя постоялого двора.

– Жена говорит, их Водала гонят искать. Как будто Автарх – чьи руки осыпают мир златом и чьи враги целуют каблук его сапога – станет посылать всю свою армию ловить какого-то разбойника!

«Водала»… Кроме этого слова, я почти ничего не расслышал.

Все, что имею, я отдал бы, не задумываясь, ради того, чтоб стать одним из вас, каждый день сетующих на забывчивость. Моя память не подводит меня никогда. Все, что со мною случилось, я помню ярко, словно только что пережитое, и посему, едва всплыв из памяти, воспоминания завораживают, увлекают меня за собой.

Кажется, в ту минуту я, отвернувшись от содержателя постоялого двора, побрел сквозь толпу напирающего мужичья и тараторящих наперебой лоточников, не замечая ни его, ни их. Под ногами моими снова похрустывали осколки костей, устилавшие аллеи некрополя, а впереди, в поднимавшемся от реки тумане, темнела стройная фигура – Водал, отдающий возлюбленной пистолет и обнажающий шпагу. На сей раз (как печальна порой жизнь человека взрослого!) экстравагантность его поступка поразила меня до глубины души. Тот, кто во множестве распространяемых нелегально листовок объявлял себя борцом за старину, за возвращение к высотам древней, ныне утраченной цивилизации Урд, отказался, отрекся от весьма эффективного – куда действенней шпаги – оружия, порожденного той самой прежней цивилизацией!

Возможно, мои воспоминания о прошлом сохраняются в целости лишь потому, что прошлое существует только в памяти. Желавший вернуть его, как и я, Водал оставался порождением нашего времени. Таков уж извечный, неискупимый наш грех: иными, не теми, кем рождены, мы стать неспособны.

Несомненно, будь я одним из вас, из тех, чьи воспоминания меркнут со временем, в то утро, проталкиваясь сквозь толпу, я наверняка отрекся бы от него и таким образом избежал бы той смерти при жизни, что не выпускает меня из когтей даже сейчас, когда я пишу эти слова. А может, вовсе не стал бы ее избегать. Да, скорее всего, не стал бы. Но, как бы дело ни обернулось, прежние, ожившие в памяти чувства оказались слишком сильны. Восхищение тем, что восхитило меня в ту ночь, держало в плену столь же прочно, как янтарь держит в плену муху, однажды увязшую в смоле давным-давно обратившейся в прах сосны.

II

Заточенный во тьме

Одноэтажный, сложенный из пустой шахтной породы, крытый плоскими, с виду весьма внушительными плитами той же породы, от всех прочих домов в деревушке дом разбойника не отличался ничем. Дверь и единственное окно, которое я мог разглядеть с улицы, были наспех заложены камнем. Собравшиеся перед домом, около сотни ярмарочных гуляк, оживленно болтали, тыча пальцами в сторону двери, однако изнутри не доносилось ни звука, а над печной трубой не вился дымок.

– Здесь такое в обычае? – спросил я у Ионы.

– Традиция. Как подобает всякой традиции, сложившаяся из легенды, лжи и правдоподобия, – думаю, сей афоризм тебе знаком.

– По-моему, при желании наружу выбраться довольно просто. Например, сквозь окно, а то и разобрав кладку стены среди ночи, или, допустим, через подкоп. Разумеется, ожидая чего-то подобного – а если такое здесь в порядке вещей, то человек, действительно шпионивший в пользу Водала, к разоблачению наверняка был готов, – он вполне мог заранее запастись подходящими инструментами, да и едой с питьем.

Иона отрицательно покачал головой.

– Прежде чем замуровать входы-выходы, дом на совесть обшарили, забрав всю еду, все инструменты и все, что можно использовать для освещения, не говоря уж обо всем хоть сколь-нибудь ценном.

– Имея – уж извините за похвальбу – кое-какие мозги в головах, так мы и поступили, – раздался звучный голос за нашими спинами.