– Папочка, я Зина, твоя дочка! Ты не узнал меня? – Зина поцеловала руку отца и нежно поднесла её к своему лицу. – Ведь ты так десять лет пролежал!

– Боже! – Боровицкий прикрыл глаза. – Не по-нять мне сей-час, не оси-лю.

Ефрем Нестерович некоторое время находился с закрытыми глазами. Слюна тонкой струйкой стекала по уголку искривленного рта. Жена, дочь, прислуга замерли вокруг постели в благоговейном молчании, переживая чудо, свершившееся на их глазах.

– Анатолий где? – вдруг резко и уже почти членораздельно спросил полковник.

Все вздрогнули. Полина Карповна подскочила, всплеснула руками и приготовилась стенать.

– Он уехал, папенька. Далеко уехал, за границу, по службе. Не скоро будет, – вдруг выпалила Зина.

– А! Стало быть, дела его хорошо? Остепенился? Человеком стал? Где жена его? – приободрился полковник.

– Дома, с детками, – пролепетала Полина Карповна, не зная, что дальше врать.

– Стало быть, и внуки есть! Славно! Видеть их хочу всех, прикажите, пусть тотчас же будут. Не всякий раз дед с того света возвращается! Да еще, может, и ненадолго!

Полковник заулыбался и снова устало прикрыл глаза. Полина Карповна, сама не своя от случившегося, вытолкала дочь в соседнюю комнату.

– Вот чудо! Чудо! Помогли мои молитвы! – она замахала руками, как наседка крыльями.

– Да не молитвы ваши, а шишка на лбу! Знали бы, что такой способ лечения есть, так давно бы надо было его об пол стукнуть, – воскликнула Зина.

– Ну уж, не знаю, – с сомнением протянула Боровицкая.

– Только что мы теперь ему о Толеньке-то скажем?

– Ничего не скажем, пусть пока не знает, а то ему опять плохо сделается. Ну а если все опять вернется к прежнему, так и зачем его расстраивать? Пусть остается в неведении. И Таисию предупредим, и детей, чтобы не говорили лишнего дедушке, не беспокоили его, – уверенным голосом произнесла Зина. Мать покачала головой, но спорить не стала.

Таисия Семеновна соскочила с извозчика и почти бегом поднялась в квартиру Боровицких. Она с трудом поняла, что ей нетвердой рукой написала свекровь в записке, принесенной посыльным. Не верилось, что после стольких лет к парализованному могла вернуться речь и сознание! Она почти не знала свекра, не успела его узнать до болезни и понять. Для неё он был неведом. Неподвижно лежащий парализованный человек. Что ж, Господь распорядился своеобразно. Отобрал сына, вернул семье отца. Её предупредили, чтобы она не проговорилась о смерти Анатолия.

Молодая женщина с волнением нажала на звонок и подняла траурную вуаль. Её впустила горничная. При виде молодой барыни горничная заохала и принялась взахлеб рассказывать подробности чудесного исцеления хозяина.

– Голый, скользкий, вот и выронили его. Выронили, а он возьми да и лбом об пол! Да как закричит, заругается!

– Надо же! Прямо чудеса! – Таисия с недоверием покачала головой и постучалась. Она приготовилась вежливо улыбаться и радоваться вместе со всеми, снисходительно выслушивать лепет больного старика.

Кабы знать иногда, к чему могут привести речи иных людей!

Взор Ефрема Нестеровича при виде вошедшей выразил необычайное изумление. Он нахмурил лоб, скривился. Слабые руки беспомощно задвигались по одеялу.

– Что ты, Ефрем Нестерович? – испугалась Полина Карповна.

– Папа, ты не только меня не узнал, но и Таисию, жену Толеньки, – проворковала Зина.

– Та-иси-ю уз-нал, – от волнения старик снова стал говорить с трудом. – А где же пре-жня-я жена? Уме-рла, или Ана-толий развелся с ней?

– Какая жена? – звонким от изумления голосом вскрикнула Таисия, которая даже еще и не успела присесть, так и стояла около кровати больного.

– Не пом-ню, как зва-ли… цветок… Горни-чная… Где она, куда поде-ва-лась?

– Розалия?! – ахнули в один голос Полина Карповна и Зина.

– Какая жена? Что вы все такое несете! – Таисия с силой тряхнула спинку кровати полковника.

Зина в ужасе схватилась за голову, а Полина Карповна, прикрыв рот рукой, смотрела на мужа и думала:

«Лучше бы ты оставался бревном бессловесным!»

Глава двадцать четвертая

Желтовскому казалось, что прошла вечность с того момента, когда следователь заявил, что сейчас ему предстоит увидеть Розалию. Наконец он услышал шаги за дверью. Не было десяти лет, не было суетной жизни в Петербурге, адвокатской практики, Матильды, не было ничего. Только чувство, его чувство, его любовь, которая не умерла и по-прежнему заявляла о себе сильными толчками в груди. Его сердце билось с такой силой, что, казалось, и Сердюков, сидящий рядом за своим столом, должен слышать его биение. Скрипнула дверь. Знакомый шелест платья, легкая походка, тонкий изогнутый стан, до боли знакомая фигурка…

– Сударь! – Сердюков тронул его за плечо. – Сударь!

Желтовский передернул плечами. Видение исчезло. Перед ним стояла странная незнакомая женщина с ужасным уродливым горбом на спине. Голова её была опущена на грудь, половину лица закрывал темный платок. Сергей замер в изумлении.

– Вы узнаете эту женщину? – спросил его полицейский.

– Нет! Слышите, нет! – Желтовский разочарованно откинулся на стуле.