Читаем Темный крестоносец полностью

— Наверное.— Обласканные солнцем коралловые острова Тихого океана составляли вместе с многими другими темами белые пятна в моей юношеской начитанности, но когда я со всего размаху уселся, чтобы дать отдых ногам и обдумать наше положение, от моего энтузиазма не осталось и следа. Если это коралл, то тогда на нем проходили практику выпускники индийской школы йогов после окончания более простых курсов по лежанию на раскаленных гвоздях. Камни были острые, колотые, с множеством заточенных, как лезвие, краев. Я тут же вскочил как ошпаренный, подхватил канистры и положил их на самый высокий выступ. Потом вернулся к Мари, взял ее за руку, подвел к канистрам, и мы уселись на них бок о бок, подставив спины ветру и дождю. Она предложила мне половину одеяла, и я не стал изображать гордеца и не отказался. Хоть какая-то иллюзия укрытия.

Я пытался с ней заговорить, но она отвечала односложно. Тогда я вытащил из полиэтиленового мешка, спрятанного в канистре, сигареты и предложил одну ей. Она взяла ее, но у нас ничего не получилось, потому что дождь сеял сквозь одеяло как сквозь сито, и в течение одной минуты обе наши сигареты превратились в мокрую кашу. Прошло еще минут десять, и я не выдержал:

— В чем дело, Мари? Я, конечно, понимаю, это не отель «Гранд Пасифик», но в конце концов мы живы.

— Да.— Пауза, потом как само собой разумеющееся: — Я думала, что умру сегодня ночью, я уже приготовилась к смерти, ожидала ее. Я была настолько уверена в смерти, что теперь наступил какой-то период депрессии, некий антишок. Какое-то все нереальное. Не могу поверить. Понимаешь?

— Нет. Почему ты была так уверена, что...— Я осекся.— Неужели зациклилась на этом полоумном бреде, о котором говорила прошлой ночью?

Она кивнула. В темноте я скорее почувствовал, как дернулось одеяло над ее головой, но не увидел этого.

— К сожалению, так оно и есть. Ничего не могу с этим поделать. Может быть, я нездорова? Никогда такого раньше не было.— В голосе ее прозвучала беспомощная нотка.— Все время пытаюсь заглянуть в будущее и не вижу его. А если оно вдруг и промелькнет, то в нем нет меня. Как будто между мною и завтрашним днем плотная завеса, и поскольку ничего сквозь нее не видно, кажется, что за ней ничего и нет. Нет завтра.

— Суеверный бред! — рявкнул я.— Просто устала, промокла, дрожишь как осиновый листок — отсюда всякие болезненные фантазии. Ты мне совсем ее помощник, ну просто совсем. Иногда мне казалось, что полковник Рэйн был прав и ты действительно будешь незаменимым партнером в нашей безумной операции, а иногда — что повиснешь у меня камнем на шее и потянешь на дно.— Так говорить было жестоко, но хотел я добра.— Одному Богу известно, как ты умудрилась до сих пор остаться в живых при нашей работе.

— Я же говорю тебе, такого никогда не было, никогда я не испытывала подобного. Это действительно, как ты говоришь, суеверный бред, и я обещаю больше не касаться этой темы.— Она дотронулась до моей руки.— Конечно, я веду себя нечестно по отношению к тебе. Прости.

Никакой гордости я при этом не испытал и посему решил эту тему оставить и вернуться к размышлениям по поводу южной части Тихого океана. Но тут же понял, что мне до него как до лампочки. Дождь премерзкий, кораллы жесткие и острые, поселились на них какие-то настроенные на самоубийство капризные дамы, и, что хуже всего прочего, ночь обещала быть чрезвычайно холодной. Мне было сыро и неуютно под облепившим тело одеялом, и мы оба уже тряслись в ознобе, а ведь ночь только начиналась. Раздумывая над этим обстоятельством, я сначала пришел к выводу, что гораздо лучше будет залезть в теплую воду и провести ночь там, но, отправившись на эксперимент, тут же отказался от этой идеи. Не успел я подойти к воде, как из-за камня выползло отвратительное щупальце и обвило мою левую щиколотку. Осьминог, которому эта ползучая конечность принадлежала, весил, вероятно, не более нескольких фунтов и тем не менее умудрился стащить с меня носок почти полностью, когда я выдергивал ногу. А что было бы, подумал я, если бы на его месте оказался один из старших братьев малыша.

Это была самая длинная и самая отвратительная ночь, которую мне случалось пережить. Где-то к полуночи дождь перешел в морось, и так продолжалось почти до самого рассвета. Иногда задремывал я, иногда Мари, но ее дремота была неспокойной: дыхание слишком учащенное, руки слишком холодные, лоб слишком горячий. Иногда мы оба вставали, чтобы хоть немного восстановить кровообращение, и стояли на скользких камнях, но большую часть времени сидели в полном молчании.

Я смотрел на бесконечный дождь, вглядывался в темноту и все долгие ночные часы думал только о трех вещах: об острове, на котором мы находились, о капитане Флеке и о Мари Хоупман.