Читаем Темный инстинкт полностью

— Семимильными? — Агахан старательно повторил, видимо, незнакомое ему слово.

— Это мера длины такая: семь миль — большой шаг, — пояснил Кравченко.

— Ах да, миля, — Агахан повторил слово по-английски, — простите.

— Да господи, за что, Агахан? Это вам спасибо за известие. Мы уже идем к Марине Ивановне. — Кравченко едва-едва не шаркал ногой перед вежливым секретарем.

Они чуть не бегом вернулись в дом. Первое, что бросилось Мещерскому в глаза внизу, в гостиной, — огромный букет траурно-багровых астр в напольной вазе: кто-то совершил налет на клумбу в саду. В гостиной находилась только Алиса Новлянская: вроде бы читала книгу. На приятелей она даже не взглянула.

Они поднялись по лестнице и свернули по коридору направо. Мещерский подумал, что надо бы получше изучить этот обширный дом. Снаружи, например, если стоять на лужайке, обсаженной туями, можно увидеть огромное панорамное окно застекленной террасы-лоджии второго этажа. Но вот как в нее попасть отсюда, изнутри? В коридор выходило сразу несколько дверей — новеньких, финского полированного дерева «под мореный дуб», явно появившихся здесь после недавнего ремонта.

Одна из дверей, мимо которых они проходили, была распахнута настежь. Они заглянули туда: узкая спальня-пенал, обставленная современной и весьма простой, если не сказать скудно-спартанской, мебелью: низкий диван с полкой-стеллажом в головах, шкаф-купе. На диване валялся варварски скомканный костюм «Рибок» и одна грязная кроссовка. С полки стеллажа свисал строгий собачий ошейник в шипах. На кресле-вертушке зияла раскрытой «молнией» огромная бейсбольная сумка «Милане бистс».

Мещерский решил: наверняка это спальня Георгия Шипова.

— Егор, вы не могли бы… — Он перешагнул через порог: никого. Обитатель, видимо, только что вышел: и дверь не захлопнул, да и телевизор оставил работающим — маленький переносной, на нем черный ящичек видеоплейера. Звук и тут был отключен. Но сначала внимание приятелей привлек не телевизор, а нечто другое. На стене, обклеенной новомодными белесыми обоями, висели два явно чужеродных для этой скучной комнаты предмета — два красочных плаката-портрета. Один — афиша внушительных размеров, с которой ослепительно улыбалась Марина Зверева, облаченная в причудливый древнеегипетский убор и ужасно похожая (явно благодаря усилиям своего гримера) на знаменитый портрет царицы Нефертити. Четкая надпись внизу на английском, итальянском и немецком языках извещала о бенефисе «Русского чуда — непревзойденного славянского меццо-сопрано» в «Аиде» на сцене «Ла Скала». Второй, еще более грандиозный плакат, занимавший большую часть стены, изображал не кого-нибудь, а самого Бенито Муссолини в парадно-декоративной форме римского берсальера. Кравченко, вошедший вслед за приятелем в комнату, пристально изучал надменный подбородок, стальной взгляд и шикарный черный берет с петушиным пером, лихо сдвинутый набекрень напыжившимся дуче. Затем перевел взгляд на диван, откуда Шипов-младший, вероятно, и созерцал лежа оба плаката, и хмыкнул: «Ну и ну».

Мещерский же не отрываясь смотрел на экран. Нажал кнопку на пульте, включая звук. Шла запись какого-то костюмированного концерта-бала. Где — бог весть. Может, в Монте-Карло, может, в Ницце. В общем, обстановочка там была, как на великосветском приеме. Посреди залитой огнями хрустальных люстр залы, полной разнаряженных дам и господ в смокингах явно не русского покроя, танцевал Рудольф Нуриев собственной персоной в костюме… Золушки. И даже хрустальные туфельки его были безупречно прозрачны.

Танец окончился овацией. А затем следующий кадр — любительская камера запечатлела смеющихся Нуриева и Звереву в толпе гостей. Какой-то краснолицый апоплексического вида старичок обнимал их за плечи и что-то говорил, сверкая жемчужной вставной челюстью. «Наверняка Генрих фон Штауффенбах», — подумал Мещерский. Потом возник новый кадр: Зверева на возвышении у рояля царит над умолкнувшей толпой. Огни, отраженные хрусталинами люстр, чей-то поднятый бокал, чья-то улыбка и…

Мещерский сразу узнал вещь, которую исполняла Зверева: ария Надира из «Искателей жемчуга». Эту арию всегда пел тенор, но здесь, на этом вечере, где все, видимо, делалось шиворот-навыворот, Зверева так же, как и Нуриев, шалила на свой лад: «В сиянье ночи лунной тебя я увидал» — она пела эту знаменитую мужскую арию по-русски, тоже, видимо, специально.

Когда голос ее затих, Мещерский перекрутил запись вперед, но далее на кассете появились только какие-то волосатые молодчики в грязном исподнем белье и оглушительно вдарили «металл». Он выключил звук.

— Ладно, идем отсюда. Она ждет. — Кравченко смотрел на Муссолини. — А занятный он парень, а? Наводит на размышление.

Мещерский тоже решил про себя, что к Шипову-младшему стоит приглядеться повнимательней.