Читаем Темный инстинкт полностью

— Да? Вы очень занятой человек, Сереженька. В этом, наверное, вся беда вашего поколения. Вы слишком заняты, чтобы слушать себя в себе.

Мещерскому хотелось возразить: «А разве вы — вы! — не слишком заняты?» Но он также, как и Кравченко, знал: никогда он не сможет спросить ее вот так прямо. Однако дураком бессловесным выглядеть не хотелось, и он решился:

— Марина Ивановна, неужели и вам музыка может рассказать то, что вы сами от себя скрываете? Не знаете, не подозреваете в себе?

— Всегда.

— А нам, вашим слушателям, зрителям, поклонникам вашего таланта, она тоже что-то может о вас рассказать неизвестное?

— Конечно, если будете внимательно слушать.

Зверева засмеялась. Порыв ветра взвил концы ее ало-розового шелкового шарфика, повязанного поверх свитера. Алая полоска обвила шею. Мещерскому показалось на миг, что она похожа на след крови на горле того пьяницы на обочине шоссе, которого…

— Сережа, что с вами?

— Ничего. Повернулся, наверное, неловко. Тут выбоина, Марина Ивановна. Позвольте, я вам помогу.

— Я тут каждое утро брожу, каждый камешек знаю.

Мещерский смотрел на нее: «Вот ей, ей! — приснился кошмар о том, что она пытается расчленить труп. Ей!»

— Поздравьте победителя! — со стороны кортов донесся призыв Шипова. Они подошли к ограде спортивной площадки. И вместе с Кравченко и Андреем похлопали выигравшему партию Дмитрию Корсакову. Несмотря на свою массивность, на корте он двигался проворно и действительно загонял своего более молодого соперника. Он помахал им рукой, однако подходить не стал. Вместе с Егором они подхватили ракетки и, горячо что-то обсуждая, направились к дому.

— Я рассказывал Вадиму, как мы были свидетелями пожара в театре «Феникс» в Венеции, — сообщил Шипов Мещерскому. Он подошел к жене и поправил сбившийся шарфик.

— Ужасная потеря, такой был милый, уютный театр. — Зверева вздохнула и отвела его руку. — Там шли реставрационные работы, потом с фирмой начались какие-то странности — лопнули какие-то кредиты. И вдруг театр сгорел.

Все погибло. Даже рояль Верди спасти не удалось. И теперь в Венеции туристы любуются опаленным остовом «Ля Фениче». — Она вздохнула. — Вот так мы относимся к святыням. А ведь я специально приезжала в Венецию, чтобы увидеть спектакль, в котором некогда блистал Луиджи Маркези… — Увидев, что на лицах приятелей отразилось замешательство, она поспешила объяснить:

— Это самый знаменитый тенор начала прошлого века. Им еще Наполеон восхищался. Знатоки говорят, что Андрей — новый, воскресший Маркези.

— Но ведь зрителей, слышавших того певца, не осталось, — заметил Кравченко.

— Осталась великая школа. И кто ее постиг в совершенстве, тот…

— Луиджи Маркези был кастрат, — произнес Шипов.

Кравченко и Мещерский умолкли. Снова это коротенькое слово повисло в воздухе, оставив после себя облако отчуждения и неловкости.

— Знаете, про Маркези ходило множество анекдотов.

Он ведь был неисправимый волокита. Однажды даже был бит братом своей любовницы. Его палкой угостили. Это сразу стало достоянием всей Венеции. Люди говорили:

«Ах, проклятый сопрано, и он туда же». Но ни побои, ни сплетни его не останавливали. — Шипов говорил все это медленно, словно смаковал каждую фразу.

Зверева улыбалась. Мещерский почувствовал, что против воли неудержимо заливается краской.

— А что, я, наверное, в анатомии не силен, но как же это возможно быть вот таким, — он запнулся, но быстро подобрал нужное слово, — ущербным и тем не менее волочиться за прекрасным полом?

— Вы не точно выражаетесь, Сергей. Не тем не менее, а несмотря на. — Шипов смотрел на него в упор.

— Я крайне невежествен в вопросах итальянской оперы. Вообще, честно говоря, ничего о ней не знаю. — Кравченко поспешил на выручку приятелю и даже до вежливого тона снизошел. — Но мне казалось, что подобными сладкозвучными голосами обладали не только такие вот не совсем здоровые люди. Я прав, Марина Ивановна?

— Мужское сопрано редчайший голос, — коротко ответила она.

И приятели так и не поняли, звучало ли в том ответе «да» или «нет». А уточнить не отважились.

— Мда-а, ну и дураками мы смотримся с тобой, Серж, — резюмировал Кравченко, когда супружеская чета покинула их на берегу озера и отправилась навестить каких-то соседей. — Интересно, тут все такие?

— Какие? — буркнул Мещерский.

— С вывихом.

— Гении всегда со странностями.

— Гении само собой. У нее вон сам принц Чарлз ручки лобызал.

— Таких женщин, Вадя, в мире можно по пальцам перечесть. Бриллианты чистейшей воды это. Им позволено все.

— Даже иметь таких вот мужей?

— Он что, тебе не понравился?

— Нет, отчего ж. Выглядит он даже симпатичнее, чем все эти ее родственники-шакалы.

— Шакалы? Странная ассоциация.

— А что? — Кравченко поднял камешек, размахнулся и зашвырнул его в воду. — Собрались и ждут. На лицах все написано. Кому отвалится самый жирный кусок, гадают.

И если этому певуну-тенору, то жаль мне его.

— Я теперь думаю, Вадя, она специально это все устроила.

— Что все?

— Ну это — сбор всех частей и намек на завещание.