— Прости, приятель, — извинился Бульдог. — У меня от всего этого голова кругом идёт. Мир стал слишком опасен. Остаётся лишь смеяться, чтобы не спятить от страха.

В темноте, на фоне ослепшего города Бульдог начал рассказывать напарнику о том, что принёс им прошедший день. Котяра не упускал ни единого слова. Наконец Бульдог умолк. Несколько долгих мгновений Котяра сидел неподвижно, а потом тенью скользнул к перилам и начал быстро спускаться вниз. Вот он уже шагает по тропинке между скал, на самом краю обрыва.

— Эй! — крикнул вслед Бульдог. Чтобы увидеть напарника, ему пришлось покрепче уцепиться за перила и далеко вывеситься вперёд.

Котяра остановился и обернулся, сверкая глазами в темноте.

— Куда ты? — удивлённо спросил Бульдог.

Светящиеся глаза исчезли. Только шёпот в ночи, синий, словно индиго, остался там, где только что стоял партнёр Бульдога. Едва слышный и всё же отчётливый, он был предназначен только для ушей большого вора:

— На танец.

3. Я СОБИРАЮ ТЬМУ

Над морем возвышался холм, а на холме сидел Ромат, в грязноватых сумерках больше всего похожий на гигантскую поганку. Получеловек-полугном угрюмо глядел из-под массивных надбровных дуг, щурясь, как человек, но с абсолютно чёрными битумными кругами гномьих глаз, для которых нет тайн в ночи. Он высматривал огров, хозяев этих туманных земель.

От волн поднимались туманы, уносимые прочь холодным морским бризом, и в просветах этих туманов Ромат заметил первые отряды мусорщиков, ползущих по дюнам, трудолюбиво волоча крючья и сети. Вскоре он будет с ними, но сейчас спешки нет. Уже отпахав с мусорщиками тысячи ночей, он отлично знал, сколько ещё пройдёт времени, пока придут огры проверять их работу.

Ромат вытащил из кармана поношенной куртки лист лангора и стал скатывать его короткими пальцами, другой рукой нашаривая в кармане огниво. Прихватив обветренными, обмётанными, покрытыми волдырями губами туго скрученный лист, он привычно прикурил с первой искры на резком вдохе. Лист лангора вспыхнул, тени заплясали на грубых чертах лица.

Едкий дым обжёг горло, наполнил полости тела облегчением и радостью. Ромат оглядел пустые земли уже не так мрачно. Дождевые струи повисли струнами арфы над далёкими островками темноты. За ними натянулись последние алые лучи дня, темнеющие в лиловость и сливающиеся с сепией моря на фоне обрыва, кустов и пригорков, встающих опалённым кружевом.

Ромат отдался ласковой эйфории травки, и она унесла его на тысячу сумерек и рассветов назад, когда он на единый миг своей жизни знал истинную силу. Он носил тогда кожу из света, выглядел в ней высоким и мужественным. И хотя другие Храбрецы посмеивались над ним за его тщеславие, только он из них и выжил. А прочие так называемые Храбрецы, собравшиеся под сенью меча Таран служить Врэту, с жалким визгом полетели в Бездну по велению могучего герцога, лорда Дрива. И только Ромат выжил, затенив свою кожу из света и сбежав сюда, в зловещие земли туманной магии и болотных гигантов — на Рифовые Острова Нхэта.

Тёмный дым смехом вырвался из груди — стоило ли ради этого бежать Бездны? Каждую ночь после гибели Храбрецов он не раз мрачно думал, не лучше ли было бы совсем упасть с Ирта, чем влачить жалкое существование под неусыпным надзором огров, ставивших мусорщиков не выше скотины.

И Ромат снова вперился в туманную ночь, высматривая прибытие господ. Ему хотелось уйти дальше в блестящее прошлое, в воспоминания, дававшие силы волочить крючья и сети по мелям в поисках выброшенных приливом сокровищ, но он не смел опоздать к приливу. Огры не выносили гномов и не упускали случая помучить Ромата за гномью кровь. Ни за что на свете не хотелось ему снова висеть вниз головой над ульем гадючьих ос с ядовитыми жалами, крепко зажмуривать глаза и глотать воздух короткими горячими вдохами, обжигающими горло, отдающимися в лёгких шипящей болью.

Он встал и потянулся, хрустнув костями. Заложив руки на лысую бородавчатую голову, с прилипшей к выступающей нижней губе самокруткой, он наблюдал, как тает последний кровоподтёк дня на истыканном звёздами горизонте. Не то что другие жалкие мусорщики, копошившиеся над плоскими мелями и ожидающие, пока придут господа и направят их, — он сам когда-то обладал властью. Он знал, что значит быть запуганным. И с тех самых пор очень старался не забывать, старался помнить, что когда-то он был таким, как эти, остальные, и мечтать бы не смели.

— Ромат! — позвал голос ниоткуда. Гномочеловек сделал глубокую затяжку и мрачно огляделся.

— Кто зовёт? — буркнул он.

В свете звёзд соткалось широкое лицо, плывущее в таинственном тумане над обрывом. Ромат в страхе выронил самокрутку и отшатнулся на негнущихся ногах. Лицо болотного гиганта словно восстало из нижних топей — огромное, распухшее, мшистое. Но лицо без тела — видение, сотканное из бледно-зелёного болотного газа. Расплывчатые черты в голубом свете звёзд дышали злом.

— Что тебе нужно от меня, фантом? — спросил Ромат. — И кто послал тебя?

— Тот, кого ты знаешь и всё же не знаешь, — ответил призрак и скользнул ближе.

— Кто ты?

— Тот, кто ты скажешь.