Читаем Темное солнце полностью

Подобное процветание способствовало строительству четырех городов, маленьких, но очень дорогих, главные здания которых сооружены из резного известняка. Какое волнение я испытал, обнаружив, что большинство храмов посвящены Энки, богу, которого я знал в Кише и Бавеле! Это ощущение встречи после разлуки еще усилилось, когда я услышал разговоры на ассирийском языке. Что может быть логичнее? Энки, бог Страны Кротких вод, символизировал подземную влагу, которая проступает на поверхности в виде озер, речек и колодцев. Его храмы, всегда возведенные поблизости от источника – места его появления, – часто имели специальные водоемы, чтобы верующие могли совершить омовение[62]. Способствующий плодородию бог проявлял себя справедливым и доступным – как пресная вода, в отличие от соленых и бурных морей, которые поглощают моряков, – и исполнял важную роль, поскольку контролировал Бездну, океан, на котором покоился наружный слой земли, где мы обитали. Короче говоря, на него одного рассчитывали островитяне, он один был в состоянии избавить нас от следующего Потопа – этим и объяснялось то обожание, которое он вызывал, появление все новых его статуэток, сборников молитв и песнопений в его адрес.

Дерек мгновенно принял эту территорию. Здесь он почувствовал себя хорошо. Хотя он по-прежнему ничего не видел – я умело поддерживал его глазное воспаление, – он радовался всему, что с ним происходило в моем обществе.

С той ночи, когда он доверился мне, я его не узнавал. Метаморфоза была связана не с тем, что он высказал свои чувства, а с тем, что он от этого испытывал. Никогда со времен своего детства ему не удавалось заинтересовать кого-нибудь, а уж тем более самому проявить привязанность. Преданность представлялась ему запретной слабостью, а потому он запер свою душу для товарищеских или дружеских отношений и для любви. А теперь вдруг сам открылся для меня!

Почему я? – озадаченно спрашивал я себя. Я, которого он предал; я, чью казнь он трижды финансировал; я, который как раз перед тем, как он исповедался, готовился его убить. Не желая попасться на его удочку, я множил примеры, однако где-то в самом дальнем уголке своей души желал того, что происходило: изменить Дерека, улучшить его, привести к равновесию. Однако стоило этому голосу раздаться из глубины, я заглушал его, вновь утверждая, что Дерек неисправим и спасти его невозможно.

Он переменился, но и я тоже. Я больше не испытывал ни малейшего желания убить его. В ту ночь, убрав кинжал, я окончательно отказался от мысли воспользоваться им. Простил ли я ему его злодеяния? Дерек вредоносный и бессовестный, Дерек из прошлого, теперь уже не имел ничего общего с этим слабым, веселым и ласковым товарищем, с которым я совершал свое путешествие. Тот, от которого стремилась освободиться моя мстительность, покинул этот мир. Уместно ли сердиться на мертвого? Нет. Того, плохого Дерека я уничтожил, породив нового.

Ситуация, хотя я четко ее себе представлял, действовала на меня разрушительно. Мне не удавалось к ней привыкнуть. Зачем было водворять Дерека на этот остров? Меня привело сюда какое-то смутное чутье. Не вникая в подробности, я предчувствовал, что решение появится в тот или иной момент этого странствия, и мои соображения определятся точнее. Сколько раз за свою жизнь я отдавался на волю этих безотчетных порывов? И только позже постепенно постигал последствия совершённого поступка. Эти последствия всегда раскрывало время. Некая сила во мне знает куда больше, чем мое сознание: подчиняясь ей, я прихожу к пониманию ее. Что это за сила? Часть меня? Чей-то разум, ненадолго вселившийся в меня, – бог, демон, дух? Или же нечто вроде глаза, который имеет доступ в будущее, прозревает мою судьбу и направляет меня? Не знаю.

Мы с Дереком перебрались в приземистый домишко сухой кладки недалеко от моря. В деревеньке, пахнущей гниющими моллюсками и козьим пометом, насчитывалось три десятка домов, где проживали ловцы жемчуга и люди, которые варили финиковый сироп из собранных с окрестных пальм плодов. Соседи довольно быстро свыклись с нашим присутствием; Дерек вызывал у них жалость – чувство, которое удивительным образом ему случалось вызывать после его метаморфозы, а я заинтересовал местных жителей своими талантами целителя. Особенно часто к моей помощи прибегали ныряльщики. В море им приходилось сталкиваться с самыми разными противниками: и со скатом, и с рыбой-пилой, и с акулой; погружения за жемчугом на задержке дыхания вредили их легким, а главное, пробивали барабанные перепонки. Впрочем, они не только не переживали из-за этого – «Глухим быть не страшно, устрица ведь не разговаривает!» – но даже испытывали определенную гордость, потому что могли сойти за опытных ловцов. На деревенских улочках или на дорогах их легко было узнать по ноздрям, деформированным костяной прищепкой, которой они зажимали нос, что придавало этим тщедушным юнцам наглый и развязный вид.