Читаем Темное эхо полностью

Придавленная унынием и жарой, я смахнула слезу. Наверное, плаксивость вызвана скорее разочарованием, чем жалостью к себе или скорбью за злосчастную участь Хелен. Но результат получился один и тот же. Я сунула обрывки драгоценного снимка обратно в портфель и поднялась. Остаток пути до отцовской верфи я проделала как сомнамбула.

Отца на месте не нашлось. Секретарша сказала, что он уехал на лесопилку, чтобы купить партию твердой древесины. Однако „Темное эхо“ никуда не делась. Яхта по-прежнему стояла на громадном деревянном стапеле сухого дока, но уже с новым рулем и мачтами. Она напоминала исполинскую игрушку из игротеки самого дьявола, как мне думается. Ее латунь сияла под солнцем, а краска и лак не имели ни единого изъяна. Судно было почти готово к выходу. Совсем скоро док заполнят водой и выведут яхту на ласковую волну речной дельты, чтобы проверить, как она сбалансирована и слушается руля. Не сомневаюсь, что результаты окажутся выше всяких похвал. Отец знает свое дело.

По трапу я поднялась на борт. Ни единого человека. Судно выглядело так, словно в любой момент было готово пуститься в плавание. Осталось только навесить паруса, и эту операцию Сполдинг, вне всякого сомнения, возьмет под личный контроль. Яхта невозмутимо и торжественно покоилась в свете жаркого дня, а у меня в душе ярилась буря после разговора с оранжистом и лицемером по имени Белл. Перед глазами же стояло великолепие глянцевого тика и обольстительность обводов шхуны, пахнувшей полиролью и восковой мастикой. Никакой угрозы на палубе не чувствовалось. Звездно-полосатое пестрое полотнище обвивало короткий флагшток на корме. Да, она и впрямь почти готова.

Я спустилась вниз и скользнула в капитанскую каюту. Все предметы обстановки уже успели забрать со склада и вернуть на место, чтобы они теперь верой и правдой служили своему хозяину. На книжных полках я обнаружила первые издания Элиота, Форда Мэдокса Форда, Майкла Арлена и Паунда. Томик Хемингуэя с его романом „И восходит солнце“. Нашлись также „Великий Гэтсби“ Скотта Фицджеральда и „Улисс“, запрещенный роман Джеймса Джойса. Книги Паунда и Элиота оказались потрепанными. Как видно, он питает вкус к поэзии.

В каюте стоял шкаф, заполненный его военными трофеями. Несколько „люгеров“, зазубренных штыков и пара гранат с длинной ручкой, которые применяла немецкая пехота. Имелись диковато выглядящие ножи и дубинки: импровизированное оружие „Иерихонской команды“, не иначе. Они скорее смахивали на реликвии средневековых войн, а не на продукцию военных заводов Круппа. К моему удивлению, я увидела также распятие. Что еще более странно, оно было воткнуто вверх ногами в небольшой холмик из черной замазки, а на вершине висело кольцо из ржавой траншейной проволоки, безвкусно намекая на терновый венец Христа. Надеюсь, у этого распятия есть и другие функции, кроме святотатства. Впрочем, секундой позже эта удивительная смесь сувениров вылетела у меня из головы, потому что я наконец-то обратила внимание на запах, стоявший в каюте Сполдинга.

Поначалу он был слабым, но с каждой минутой отчего-то усиливался. Горьковатый аромат турецкого табака сливался сдухами, которые показались знакомыми. Запахи словно боролись друг с другом на фоне чего-то более низменного и примитивного. Чего-то природного, а не сделанного руками человека. Пот? Хотя нет, здесь читалось нечто более острое. Похоже на мускусный запах крупного, испуганного зверя.

На столе обнаружилась машинка для записи звуков. Возле нее в бархатных гнездах лежали цилиндры, на чьей восковой поверхности дрожащая игла прочерчивает свои дорожки. Я чуть не улыбнулась. Эта машинка была символом гордыни и тщеславия. Конечно, ему бы очень понравилось слушать собственный пронзительный голос с резкими гласными. Перед глазами так и стояла картинка, как Сполдинг внимает непостижимым стансам Паунда. Еще одним свидетельством суетности было зеркало в латунной оправе на стене каюты. Я подошла поближе. Что это? Пыль? Хотя нет, отражение получилось неясным из-за табачного дыма. В следующую секунду оно прояснилось. Позади себя я увидела лицо Хелен Сайкс, застывшее в гримасе животного ужаса. Кожа белая до синевы, глаза выпучены. Я обернулась. Никого. Мигом позже я уже неслась по коридору и пулей выскочила на пристань, поняв наконец, чем пахло в капитанской каюте. Там стоял запах смертельного страха, который несчастная Хелен испытывала в последние минуты жизни.