Читаем Темное эхо полностью

Этому не бывать. В отличие от тех злосчастных девушек у меня есть одно преимущество: собственный маузер. Пистолет подарил мне на память — много лет тому назад — Мик Коллинз. Все это время он был в моих глазах лишь сувениром, а не оружием, но я регулярно чищу и смазываю свой маузер, хотя бы из уважения к его функции. Мне нравятся механические вещи. Нравится работать с ними, будь то штурвал „тайгер-мота“ или рулевое колесо спортивного „моргана“. И, разумеется, маузер в первую очередь является инструментом. Это мощное и надежное оружие. Мик тоже обладал практическим складом ума. Да, мой пистолет — подарок на память, однако с самого начала предполагалось, что он послужит моей защите, если в ней когда-либо возникнет необходимость.

Пистолет смазан и снаряжен магазином с восемью пулями калибра девять миллиметров в мягкой оболочке. Не могу сказать, что я показывала наилучшие результаты в парболдском тире, где сама научилась стрелять, но мазилой меня тоже назвать нельзя. Мои очки оказались достаточно внушительными, чтобы сбить спесь с некоторых мужчин. И я хорошо помню советы, которыми поделился со мной Боланд. „Целиться надо в середину мишени“, — говорил он. И нажимать на спусковой крючок, пока магазин не опустеет. Нельзя полагаться на точность выстрела. Верь только в общий результат. Выбей все, что можно, из типа, которого хочешь прикончить. Не останавливайся до тех пор, пока патроны не кончатся.

Мне нравился Гарри Боланд. Это был добрый и одухотворенный человек. Я симпатизировала ему еще до того вечера, когда его вмешательство спасло мне жизнь. Мик повел себя неправильно, они рассорились, и, как я точно знаю, Мик сильно потом переживал. Как бы то ни было, Боланд преподал уроки, которые, возможно, сохранят мне жизнь. Если так и выйдет, я схожу в биркдейловский храм Святой Терезы и поставлю там свечку за упокой его души. Надо ли это делать? Пожалуй, обе их души уже упокоились. Это были добрые люди. „Лучших уже не встретишь“, — говорю я, вновь столкнувшись с худшим.

После звонка Веры я чувствую себя дерганой и разбитой. В жизни мне не доводилось с таким неудовольствием думать про предстоящий бал. Но я пойду. Таков нынешний порядок вещей. В известном смысле, думается мне, современный век ничего другого для нас и не подготовил. В одной из комнат аткинсонской галереи висит картина: карусель безумцев. Людишки на ней впали в маниакальное неистовство, их улыбки застыли умалишенным оскалом, кулаки побелели от напряжения, с которым они вцепились в поручни, чтобы не слететь на землю. Не помню имени художника. Кто-то из модернистов. Но этой метафорой из краски и холста он дал всем нам оценку. Это мы: истеричные, друг на друга наскакивающие и не могущие существовать без новых впечатлений, которых ждем от будущего».

Сузанна простонала. На улице, где она сидела возле «Приюта рыбака», уже темнело, ползли ночные тени. В ее руках находился документ, который за один вечер рассказал ей о характере Майкла Коллинза больше, чем она смогла раскопать за год по известным ей источникам. Причем вовсе не Коллинз был причиной знакомства с этой рукописью. Стакан давно опустел. Ей хотелось выпить еще. Впереди ждало не меньше трети текста.

— Господи, Джейн, ты просто молодец, — удивила она саму себя, произнеся эти слова вслух. — Честное слово. — Сузанна смахнула слезу, от которой не смогла удержаться. — Отважная и непреклонная…

Она склонилась над машинопечатными страницами и продолжила чтение.

«15 июня 1927 г.

Бал произвел настоящий фурор. Главный зал „Палас-отеля“ украсили надувными шарами, тафтой, шелковыми лентами всевозможных расцветок и оттенков, а на вращающейся сцене расположились два оркестра, каждый из которых развлекал гостей половину вечера. Вторым по счету выступил джаз-банд с неистовой музыкой Нового Орлеана. Из-за жаркой погоды внутри было душновато, и кому-то из работников гостиницы пришла в голову счастливая мысль немножко охладить разгоряченную танцующую толпу, расставив в зале ледяные скульптуры. Их разместили с двух противоположных сторон: по одну руку стоял четырехтрубный океанский лайнер, а напротив него — зализанный и стремительный локомотив. Кто-то сказал мне, что ледяной локомотив был точной копией того прототипа, который сейчас собирали в Нью-Йорке для установления нового мирового рекорда скорости. К концу вечера от этих скоропортящихся шедевров осталась только пара луж на паркетном полу. Но сделаны они были с большой любовью и тщанием и действительно поддерживали воздух прохладным и пригодным для дыхания, несмотря на плотный сигарный дым, стоявший облаком под пронзительным светом электрических шаров исполинской люстры.