А мы, уже без Евдокимова, дожили до времен, когда, кажется, можно не спрашивать разрешения упоминать в собственном дневнике всемогущего властелина эстрады. Хотя нет… Мне не пришлось назвать его ни разу по имени. А значит, придется еще сорок лет выдавливать из себя по каплям раба, чтобы закончить эти записки, открыв в них, наконец, все ники и прозвища.

19 октября 2007 года

Как всегда, я приткнулся к сосне, которая уже пятнадцать лет охраняет маму. Я всегда целую пряную, горько пахнущую кору исполинского дерева при встрече и расставании.

Читал недавно про одного биолога, который утверждает, что растения так же разумны, как люди, и обладают памятью и характером. Это выяснилось в результате эксперимента, в ходе которого один из участников обрывал несколько листков комнатного растения, а затем в очереди людей, проходивших мимо горшка, растение узнавало своего обидчика, сжималось и даже пряталось от него.

По пути из Таллинна мы въехали в Ригу со стороны Шмерли. Света Хоркина и Сережа Лазарев подождали в машине, пока я вышел на короткое свидание с мамой. Не знаю, можно ли говорить, что кладбище бывает прекрасным, если иметь в виду не столько богатые памятники или великолепные ограды. Тяжелые, полные золотых и оранжево-красных листьев, ветви деревьев сошлись над погостом, закрывая непроглядное небо и останавливая бесконечный моросящий дождь. Мне вдруг подумалось, что именно таким пестрядёвым убранством должен быть обставлен любой невозвратный уход…

Маму и отца разделила горькая для меня несхожесть их последних пристанищ: вечно сырая, с пьянящим сосновым запахом почва Латвии и сухая, растрескавшаяся от зноя, земля Израиля.

На кладбищах мне почему-то всегда везет на курьезы.

Однажды в Нетании ко мне ринулась бодрая репатриантка, и чуть не обнимая меня, сказала так громко, так прочувствованно: «Боже, как я рада вас здесь видеть!».

Весь скорбный этикет был нарушен одной этой невозможной фразой. Мы с братом и племянником Рафиком, в черных кипах, со строгими лицами не удержались — прыснули от смеха. Да и папа вряд ли бы осудил бы ретивость незнакомой дамы, потому что легко прощал невинные глупости, чуть ли вмененные, по его мнению, природой всем женщинам.

Здесь же, в Шмерли, на выходе из кладбищенских ворот, подбежал ко мне продавец цветов и сказал, что давно хотел со мной познакомиться. Он с жаром протянул мне руку, переложив в другую фотоаппарат, и в одну минуту избавил меня от подозрения, что хочет запечатлеться со мной на печальном фоне синагоги и черной изгороди.

- Я работаю ведущим детской передачи на телевидении. И еще мы дружим с Ниной Тумановой. Помните ее? Она — добрый ангел нашей семьи.

Как же не помню? Нина — моя одноклассница, которую я всегда провожал на пути из школы. Тихая светлая девочка с голубыми глазами.

Я не стал спрашивать, что стало с ней.

— Извините, — сказал я, — выдергивая руку из холодной ладони. — Я очень тороплюсь.

Я всегда так говорю, если чувствую, что теряю силы для разговора.

Когда я сел в машину, радио, развлекавшее нас на всем пути, уже молчало.

Пустынными улочками мы вынырнули к мосту, перекинутому через Лету, на этот раз принявшей черты студеной и спокойной Даугавы.

Котельники (3)

28 октября 2007 года

Прочитал в одном блоге про выставку Шишкина: «Вот ведь известно всем: умом Россию не понять — а Шишкин понял: ничего в ней нет особенного…

Как же — ничего? В ней много особенного. Москва все больше похоже на Лас-Вегас, а на дальних рубежах бег времени остановился, и странная способность моей земли никак не меняться снова оставляет ее непонятой.

Ночью, на границе с Читинской областью водитель резко сбросил газ: песок на дорожном покрытии закончился в Бурятии. Встали на перевале в стороне от Петровска Забайкальского. Длинную фуру перед нами развернуло на гололеде поперек дороги. Образовалась немереная пробка с обеих сторон. Простояли часов шесть. Мужики подходили к фуре по свежему морозцу, деловито перебрасывались репликами, оставляя на студеном воздухе вопросительные знаки белого пара. В восемь утра какой-то тяжеловоз зацепил застрявшую фуру, освободил проезд, и мы поехали дальше.

Гололед закончился за последним перевалом.

Саша, организатор из Читы, ждал на въезде в город. Он ворвался в автобус с мольбой:

— Пожалуйста, поедем сразу на телевидение! Я вас очень прошу. Я обещал. Они давали рекламу!

Мне известна паника всех мужчин такого типа. Они говорят с надрывом. У них всегда случается форс-мажор. Они вечно спешат, но опаздывают. У них все срывается, но, в конце концов, вопреки всему состоится. Они несутся в аэропорты, предупреждая службы о том, что задержатся, они переносят концерты, потому что у них никогда ничего не начинается вовремя. Они пьют и гуляют до рассвета, а за завтраком заказывают обязательные двести грамм, чтобы все навалять и напутать, и снова нестись в аэропорт, не выпуская из рук мобильник, названивая всем, чтобы опять навалять и напутать, замутить все, что можно сделать точно и без огрехов.