Читаем Театр Шаббата полностью

Не суди Шаббата слишком строго, читатель. Ни постоянные бурные споры с собой, ни преизбыток самоуничижения, ни годы чтения книг о смерти, ни горький опыт бед, потерь и тягот не помогут мужчине его типа (а возможно, и мужчине любого типа) думать головой, когда ему такое предложат хотя бы один раз. А уж когда предложение несколько раз повторяет девушка втрое моложе его и с прикусом, как у самой Джин Тирни в фильме «Лаура»… Не суди Шаббата слишком строго за то, что он уже начал было верить, что она говорит правду; что она действительно оставила пленку в библиотеке случайно, что в руки Камумото запись попала тоже случайно, что девушка просто не смогла противостоять давлению и капитулировала, чтобы спастись, а кто из «одноклассников» — так она предпочитала называть своих друзей — не поступил бы так же на ее месте? Она и в самом деле была славная, приличная девочка, добрая, чувствительная, она просто осмелилась на небольшое, с легкой сумасшедшинкой, внеклассное развлечение — аудио-видео-клуб педагога Шаббата; крупная, совсем не изящная девочка, невоспитанная, грубоватая, несобранная, как все старшие школьники конца двадцатого века, но совершенно лишенная низкого коварства, необходимого для злой выходки, которую он ей инкриминировал. Возможно, он просто очень зол сегодня и очень сильно устал, возможно, это его очередная глупая ошибка. Почему она так долго и так горько плачет, если она в заговоре против него? Зачем так льнет к нему, если на самом деле ей милее его супердобродетельные противники с их злобным и мрачным взглядом на воспитание двадцатилетних девушек? Ведь не могла же она научиться у Шаббата имитировать истинное чувство… или могла? Зачем она умоляет, чтобы ей дал сосать совершенно посторонний человек, ровно ничего для нее не значащий, уже месяц как разменявший седьмой десяток, если не затем, что она просто ему принадлежит, каким бы это ни казалось курьезным, нелогичным и непостижимым. В жизни все так непонятно, читатель, так что не суди Шаббата строго, если он что-то не так понял. И Кэти, если она что-то не так поняла. Сколько всего курьезного, нелогичного, непостижимого списывают на похоть.

Двадцать лет. Отказав двадцатилетней, как после этого жить? Сколько двадцатилетних мне осталось? Сколько тридцатилетних или сорокалетних? В этих колдовских, разноцветных туманных сумерках убывающего года, при луне с ее хвастливым превосходством над всей этой мусорной, мелкой суетой подлунной жизни, почему он вообще колеблется? Все эти Камизаки останутся твоими врагами независимо от того, сделаешь ты хоть что-нибудь или нет, так почему бы этого не сделать. Да, да, если ты еще можешь что-то делать, ты должен это делать, — золотое правило всякого подлунного существования, будь ты червяк, разрубленный надвое, или мужчина с простатой величиной с бильярдный шар.

Если ты еще можешь что-то делать, ты должен это делать! К такому выводу, в конце концов, приходит все живое.