Читаем Тарнхельм полностью

Да, секунду спустя она уже стояла на пороге, в двойной двери, чуть скособочившись и глядя на нас с какой-то болезненной и бешеной ненавистью ненавистью больного животного, несчастного и безумного, но ненавидящего нас больше, чем свои несчастья.

Она медленно направилась к нам, и моему разыгравшемуся воображению почудилось, будто вся комната наполнилась вонью тминного семени.

- Прочь! Уходи! завопил дядя.

Как ни странно, но настал мой черед выступать в роли защитника.

- Она не тронет вас! Она не тронет вас, дядя! вскрикнул я.

Но собака приближалась.

Несколько мгновений она простояла рядом с маленьким круглым столиком, на котором под стеклянным колпаком красовалась композиция из восковых фруктов. Собака помедлила там, опустив нос и принюхиваясь, а потом поглядела на нас и снова двинулась вперед.

О Боже, даже теперь, много лет спустя, когда я пишу все это, она словно бы тут, со мной этот плоский череп, уродливое тощее тело отвратительного цвета, и этот гнусный запах. Подойдя ближе, она опустила морду и оскалила желтые клыки.

Я завизжал, зарываясь лицом в грудь дяде, и увидел, что он тряущейся рукой сжимает здоровенный старинный револьвер.

- Убирайся, Роберт... Уходи! закричал он.

Собака все приближалась. Воздух сотрясся от выстрела. Собака повернулась и поползла к двери. Из горла ее хлестала кровь.

У двери она остановилась и обернулась на нас, а потом скрылась соседней комнате.

Дядя Констанс отшвырнул револьвер. Он рыдал и задыхался, и, точно безумный, все гладил меня по голове, бормоча какие-то ласковые ободрения.

Наконец, цепляясь друг за друга, мы пошли куда вели нас эти пятна крови на полу по ковру, за дверь, дальше, в соседнюю комнату...

Там, привалившись к креслу, неловко подвернув под себя ногу, лежал дядя Роберт с дырой от пули в горле. На полу рядом с ним валялась серая ермолка.