Читаем Тарантул полностью

А я сказал: Бог, ты плохой, зачем оставил меня одного без Ю, и вышел вон из церкви. И, гуляя, набрел на домик в густой кустарной растительности. Там сновали божьи старушки в самотканых одеждах; у старух были маленькие злые головки, повязанные скоромными платочками. Старушки работали — я не сразу понял, чем они занимаются. А промысел их заключался в том, что им приносили таз с огрызками свечей, который тут же ставился на самодельную печечку — воск, впитавший мольбы несчастных верующих, перетапливался и потом его, как тесто, раскатывали на новые свечечные колбаски.

Меня, как малолетнего богохульника и обалдуя, это не могло оставить равнодушным и, улучив момент, я, младое исчадие ада, помочился в таз с перетопленными, янтарными душами рабов Божьих…

После мы возвращались из церкви по тихой, сморенной солнцем, пропахшей полынью и пылью дороги. Ветрово только-только отстраивалось и скорее походило на дачный поселок, чем на город. На бревнах тряпьем лежали куры, парили свежие коровьи суспензии и мир казался обновленным и прекрасным.

Местный магазинчик был открыт и мама пропала в его прохладном коридорчике, я же остался на контуженном временем крыльце, ел черешню из кулька, прикупленную у церковной ограды, и без интереса смотрел на деморализованный от жары мир.

Девочка появилась из ниоткуда, из летнего неустойчивого марева; появилась и потребовала:

— Дай.

— Чего? — удивился её наглости.

— Черешню, — была в линялом, перешитом платье.

— А что мне взамен будет? — возненавидел её за то, что тянула мытую озером, властную, насыщенную сверхмеры гемоглобином, руку.

— Что хочешь?

— Хочу… — задумался я. — Хочу… покажи письку…

— На! — и равнодушно задрала платье.

Была без трусов и я увидел припухшую, гладкокожую трещинку. Ее хотелось потрогать.

— Ну? — с подозрением смотрела поверх края платья. — Хватит?

— Потрогать можно?

— За весь кулек, — согласилась.

— Ладно, — и протянул руку, и почувствовал тугую, холодную от озера плоть, помял её и сказал. — Как черешня…

— Все?

— Все, — вздохнул я и отдал кулек. — Ничего… такого…

— У тебя такого нет, — жадно давилась ягодой.

— У меня другое… и лучше…

— У меня лучше… лучше…

— Нет у меня, — настаивал я.

— Это почему же? — не понимала, продолжая жрать так легко заработанную черешню.

Быть может, это меня больше всего и взбесило: её, девочки, не трудолюбие. И поэтому я заорал:

— А вот… вот… когда вырасту… я тебе вставлю!

— Ой-ой, — вредно заулыбалась. — Это мы ещё посмотрим.

— Смотри, — сказал я с ненавистью глядя на девочку. — Я тебя убью. Я уже убил сестру и тебя тоже прикончу.

И тут на крыльцо магазинчика вышла мама. Она прищурилась от солнечного долговечного дня, посмотрела на меня скользящим, напряженным взглядом, а потом с гримасой отвращения подняла руку и неловко, но больно хлестнула меня…

Удар отбросил меня в пыль; задыхаясь от ярости и бессилия, я заорал нечто иступленное, страшное и кинулся бежать. И бежал долго, пока не опомнился на берегу озера. Там, в кустах, меня пронесло (то ли от страха, то ли от отвращения к самому себе, то ли от черешни?), и так, что на всю жизнь осталось впечатление: человек на девять десятых состоит из дерьма; впрочем, остальное тоже дерьмо.

После этого случая мама самым беспощадным образом отсекла память об Ю как от себя, так и от меня. Будто её не было вообще. Однако она была, Ю. И с этим фактом ничего нельзя поделать.

И теперь чувствую, ненависть, которая жила во мне, окончательно заполнила мои клетки. Во мне ничего не осталось, кроме нее. Моя кровь отравлена, мои кости пропитаны, мой мозг насыщен ядом ненависти. Тривиальная современная история: под кислотными бесконечными дождями не могут вырасти воздушные одуванчики.

Я превратился в убийцу, для которого лязг затвора автоматического оружия и запах машинного масла приятен и привычен.

Месть — вот чем я живу и буду жить. Я буду убивать до тех пор, пока не уничтожат меня. И я согласен на это. Единственное, чего бы не хотелось чтобы мои незначительные мозги выковыривали из ракушечного черепа и кидали в цинковое ведро покойницкой. Вот такая вот блажь мертвеца.

Потом меня привели в очередной казенный кабинет. В нем пахло пылью, скукой, хлоркой и человеческой бедой. Окно было зарешечено. На подоконнике стоял пакет кефира. За столом сидел новый невнятный человек в гражданской одежде. У него была плешь, теща-стерва и трое детишек от двух жен. Он представился — следователь по особо важным делам Бондарь и спросил, будет признаваться сразу или упираться?

— В чем признаваться? — спросил я, сидя на скрипучем стуле.

— В убийстве, Иванов, — улыбнулся доброжелательной улыбкой.

— В убийстве кого? — решил уточнить я.

— А есть выбор?

— Думаю, есть. Празднички выдались веселые.

— Это верно, — согласился. — На Руси без смертоубийства никак нельзя. Праздник — не праздник…

— Национальная игра: кто выжил, тот молодец.

— М-да, — листал документы. — Богатая у вас биография, Иванов. Герой нашего времени?

— Ну, до героя мне ещё далеко.