Читаем Тарантелла полностью

Оно не умерло и не ушло, астматическое чудовище, и никуда уходить не собиралось. Оно лишь продлилось во вчерашней ночи, длится и сейчас, в продлившем ночь дне, под покровом дня. Значит, эта ночь даже и не собиралась кончаться, она никуда не ушла, как и все другие ночи, никуда не сбежала — и от неё никуда не убежать, и, значит, впереди ещё много таких ночей. Собственно, одна такая ночь, и она повсюду и всегда, спереди и сзади, пусть иногда и наряженная для обмана в кружевное подвенечное платьице: в белый день. И от неё не убежать никуда, вся эта неначинаемая и нескончаемая ночь — его, никуда не сгинувшего чудовища, длящееся в будущее и прошлое смертное дыхание, подобное утробному дыханию ненасытной ехидны. Ты ведь узнаёшь его, малышка: если вдох носом — то чавкает и хмыкает в гайморовых пазухах, если выдох ртом — то свистит и клокочет на дне лёгочных мешков. Именно так и принято произносить его имя, вдохом и выдохом, аст-ма, не произнести — высвистать и выхмыкнуть его. Со смешком, забавляясь игрой, с хохотом покачать скрежещущие качели, туда-сюда: отвалить и привалить могильную плиту.

Но его узнают не по имени, по одному лишь приближению, по предвестнику: потребности коснуться не холодного, придавленного плитой мертвеца — живого тёплого тела. Тяге провести ладонью… так ли уж всё надо вспоминать сейчас? Достаточно и этого, чтобы сказать себе правду: существование предвестника безжалостно свидетельствует, что следующее за ним чудовище — не причина тяги, желания, продолженного движением ладони к тому, что оказалось под рукой, чтобы… нет, не только лишь бесконечно гладить, ещё и ещё скрести и без того растёртые до крови участки кожи! У этого движения вообще нет причин, лишь мотивы, один исчерпывающий мотив, и оно лишь адекватно передаёт его: стремление воткнуть ногти и обнажить скрываемые под кожей кровавые язвы, выдавить эту кровь наружу, чтобы, наконец, лизнуть её. Чтобы вонзить зубы в обнажённое мясо, пожрать его.

О, конечно же, нет! Эта тяга, этот предвестник совсем не новость, он старый добрый знакомый. Но на этот раз его сила, соразмерная мощи откровения, поражает тебя так, что вынуждает приостановить, прервать движение руки. Чего не смогла сделать вся твоя отчаянная с нею борьба. Принуждает застыть в этой неустойчивой комичной позе: словно текучей массе приказано вмиг остеклениться, приказано стать статуей.

Вмешательство, внезапное нападение этого мощного откровения тождественно грозному окрику в ночи. Тебя требуют к ответу вместе с этим жалким очкариком за стойкой: как смеешь ты слушать писклявого болтуна, когда тебе дан голос рыкающий! Что скажешь теперь, умерли боги, которых вы оба так торопитесь хоронить, разве они не настолько живы, чтобы пожелать вмешаться в ваше дело? Их жизнь и желание опускаются с небес на землю и входят в твоё тело живым рыканьем ночи, наполняют содержанием вскрывшиеся там пустоты. Это оно взбухает там, клокоча подобно вулканической грязи в фонтанах гейзеров. Это содержание не нуждается в словах, потому не спрашивай и об имени его. Ибо и стремление, и желание, и жажда — лишь бледные отзвуки того имени. Не нуждается оно и в мысли, а только в позе и движении. И вот оно, то и другое, уже заключено в твоей руке: о, лишь коснуться его, протянув лапку над стойкой! О, лишь напасть на него, навалиться на него горой перевалившего через стойку всего тела! Подобно тому, как через земные горы переваливают, чтобы навалиться и объять долину, горы небесные: одним приближением своим разоблачающие, прорывающие плеву фальшивого тумана, мощные морские облака.

Получив данное тебе откровение, осознав это непредусмотренное преображение первоначального твоего намерения, ты, конечно же, впадаешь в панику. Дрожь руки передаётся всему телу, застывшему в неустойчивой позе. Нога, чтобы сохранить равновесие и не дать телу упасть, выдвигается вперёд, попутно ударив в стойку коленом, как в громадный тамбурин. Ты невольно оглядываешься, не услыхал ли этот гром кто-нибудь ещё. И вот, одна поза сменяется другой так быстро, что сама их перемена рождает подобие не знакомого тебе, но совершенно необходимого тебе движения. Ещё немного — и оно наладится вполне, наладится весь пляс.