Читаем Тарантелла полностью

Потому молчи. Хочешь — сопи или рычи, но продолжай схватку. Материал должен соучаствовать в длении творения, на то оно и сотворение. Повествованием о творении я принуждаю тебя к соучастию, иначе не слить тебя и меня во мне, в мы. Для того мы и мнём тебя теперешнюю нашими руками, избегая прямо глядеть на нас. Вот зачем нам многословие, этот непрямой, косвенный взгляд на будущее изделие. Взгляд не по кратчайшему пути в упор, а огибая его, не на него самого, а на его отражение в зеркале повествования. Прямо на него глянуть нельзя, как на солнце, неизбежны йодистые радуги и ожог хрусталика, таким крепким и сияющим, подобным алмазному солнцу, сотворяется онo. Неизбежны и слёзы, искажающие подлинную картину схватки. Это в них единый акт движения ещё преломляется в разные плоскости, распадается на многие позиции. Что делать, до сих пор приходилось смотреть на всё сквозь сгущённые пылью слёзы, или сквозь затемнённые той же пылью мрачные очки, или даже на искажённые образы в трёхмерном зеркале гостиницы и в стомерных зеркалах танцкласса. Но что они все в сравнении с тысячемерными зеркалами повествования? И вот, с мрачно-зелёными светофильтрами, и со слезами, покончено. В них больше нет нужды.

Да, любое отражение схватки отличается от неё, как убогое, размноженное картинками-наклейками изображение Глиняной Мадонны от оригинала, все они фальшивы. Только прямое участие в схватке подлинно. Нам более не нужны отражения, ни в чьих-нибудь глазах, ни в головах, нам не нужны мёртвые свидетели. Нам нужны соучастники, пусть даже самые слепые и безголовые из них: глухие слушатели повествования о схватке.

Нашим настырным многословием, родная, мы принудим их стерпеть все повторы. Заставим вместе с нами возвращаться к одному и тому же, ждать чего-то, подобно моли, попавшейся в тень паука — а паука тю-тю… Давно уж нет. Вы ещё взвоете у нас: оставь нас в покое, нет больше сил! А мы продолжим своё. А затем принудим всех вас желать сладких повторов, создавать новые повторы, сладострастно стремиться к ним, как стремятся вновь и вновь к источнику света мотыльки. Как нападает вновь и вновь на одни и те же кочки кляча, у которой от безуспешности попыток лишь растёт желание вырвать какую-нибудь из них шамкающими, слюнявыми губами. Вы ещё взвоете от страха, что у вас отнимут ваши повторы: о, только никаких преображений! Вернись к нам таким, каким был!

Мы вас всех поставим на рога, дрожащие альпийские клячи, вонючие рейнские коровы, дунайские тупые носороги, такие совершенные, что вам уже невозможно дальше быть, ибо в этих тварях вы достигли своего предела и сбылись вполне! Вы отравлены ненавистью к нам, несовершенному мне и избранной жене моей, моя ты дорогая! Изъязвлены застарелой свирепой ненавистью к нашей скучной, вечно новой свадьбе: вечной свадьбе, ни в прошлом — ни в будущем, в вечноживом настоящем, всегда теперь. Вы надеетесь, что когда-нибудь, в будущем, она прекратится сама собой, выдохнется, издохнет. Несмотря на уже достигнутое вами совершенство, вы по-прежнему возлагаете ваши надежды на будущее, уверенные в том, что в своём прошлом жили, а не издохли, продолжаете быть, а не сбылись. Но вы живёте только теперь, пока длится наша скучная свадьба, пока царствует скука живая, а в остальном — или её ещё нет, или она уже мертва. Она есть, пока жива, пока есть, и живое живёт, пока скучает. Вся ваша жизнь — в нас. И мы заставим вас всех, омертвелые вы мумии, ожить, взбеситься от укусов бешеной суки-скуки! Мы принудим вас впасть в ярость и проклясть нас, пожелать нам лопнуть, чтобы гром нас разразил поскорей, и молния нас разорвала на части, немедленно, сейчас, в ближайший миг! Мы вынудим вас откликнуться на жизнь хотя бы так, живыми проклятиями. Вынудим взбеситься и пожелать жизни хотя бы этого: её смерти.

Ничего нет проще, подружка моя, чем взбесить их. Это вовсе и не труд для нас, легко взбесивших даже нашего ничем не прошибаемого папочку, в два счёта вырвавших из него все необходимые проклятия. Взгляни только на их тупые рыла, ползающие вдоль этих строчек слева направо — и назад. Все их от рождения старания — ничто иное, как безуспешные попытки оторваться от наших строчек и стать свободными для своего будущего. Свободными вполне, так записано во всех их книжках. Свободными от нас, от нашей скуки, если перевести это на внятный язык. Свободными — без нас.

Они и не подозревают, что со свободой ещё не так соскучишься, как с нами. Ты это уже отлично знаешь. Потерпи немного, узнают и они. Их свободные противоречивые желания раздерут их на части, как и тебя. Непереносимый зуд этих желаний заставит их разодрать когтями уже не наше — собственные тела. Вот какова их свобода, которой они так жаждут: зависимость от чего угодно, лишь бы только не от нас, и не теперь. Рабы всего, что не мы, вот каково их желанное будущее. Их свобода — тупое рабство у ближайшего и никогда не достижимого будущего. Вот-вот, сейчас, ещё немного, будущее уже совсем близко, кричат всегда они! Ещё миг и… и что?