Читаем Тарантелла полностью

- Но так поступают поэты и врачи! Зато у философа Зенона, который о пациентах не думал, а если думал - то настолько плохо, что даже эффектного бегуна-красавца Гектора заменил жалкой ползущей черепахой, повествование полностью соответствует событию. То есть, событие тождественно самому себе. Бедная черепашка Гектор, хотя и не виновата на этот раз ни в чём, ползёт себе и ползёт. А Ахилл снова гневается, несмотря на отсутствие и своей вины, и снова бежит за ней, сам не зная, начто она ему. Он даже не знает, хочется ему этого или нет. Потому что причина его бега не внутри его, а извне. Но он и этого не знает, где ему на бегу различить внешнее и внутреннее? Именно так, будучи неотличимым, извне проникло внутрь, и стало внутренним, заставляя Ахилла снова и снова желать черепашку. Дробить её, одну и единую, своим миганием на части. А черепашке и на такое деление, и на Ахилла вполне плевать, ибо дистанция между ними остаётся и навсегда останется. Ибо они сами не совмещаются на одной дистанции и не совместятся никогда, разве что не в пространстве, а в бесконечности, не во времени - в вечности. Или в том, что вмещает и то, и другое: в воображении. Да и то, если это воображение поэта. А так... изнурённый Ахилл никогда не настигнет убегающего Гектора, никогда не догонит свою черепаху. Но и те не убегут от него. Так и будут вечно ворочаться на расстоянии вытянутой руки мощные лопатки беглецов, распаляя гнев Ахилла, застывшего в одной и той же позе. А не достать ему их никогда. Ибо бег совершается в полном безветрии события, в бездвижимости его.

- Ещё крас-сивей, - завела она глаза к потолку. - Вы уже переплюнули своих учителей, слили в себе их обоих. Так сказать, слили неслиянное. Ну-ка, добавьте ещё соответствующего жару, рапсод-философ! Виновата, тождественного, пожалуйста.

- Поэты, погнавшись за драматизмом - этим обманчивым движением - скрывают ужасную статичную истину. Предпочитают, чтобы труп Патрокла в конце концов красиво оплакали, а труп Гектора ещё красивей проволокли за колесницей. Это и выглядит красиво, и двигает сюжет, вы правы. Поэты имеют дело с судьбами, поэтому им нечего делать с подлинным Ахиллом. Ведь неистово разгневанный Ахилл уже не подвержен судьбе. Пламенный его гнев переплавил и ледяную его судьбу, преобразил её в бесформенную жидкость. В лужу. В высохший овальный след от лужи. Не добраться ей уже до ахиллесовой пяты! Философ, конечно, найдёт пищу для размышлений и в таких некрасивых следствиях. А поэту от огорчения придётся собственноручно убить вслед за Гектором и Ахилла, чтобы не убивать себя. Что до меня, не философа и не поэта, то... Короче, я предпочёл бы быть самим Ахиллом. Я б тогда наплевал на всех своих обманщиков: поэтов, философов, Гектора и черепашку. И после этого вернулся бы в шатёр, чтобы как следует пожрать и уснуть. Короче, чтобы дальше жить, как жил до встречи с ними. Советую и вам забыть о своей черепашке: жизнь продолжается, да здравствует молодая жизнь, я хочу сказать - не пора ли вам пообедать, вон у вас какие голодные глаза! Вроде вот-вот накинетесь и сожрёте.

Но такого рода поблажки делались редко, большая часть доклада подавалась всё же стенографией, знаков которой она решительно не понимала. Агрессивность подачи только ухудшала дело, произносимое тем легче отскакивало от неё. Как ни пыталась она, но так и не смогла сосредоточиться, чтоб хотя бы начать переводить порывистое и смутное, подобное пению без слов, звучание этой речи на внятный язык. Неопределённые созвучия проскальзывали мимо её сознания, будто ей подавались не различные смыслы в разнообразной упаковке богатых аккордов, а одни и те же ободранные, без всякой смысловой оснастки, одинаково голые конструкции-близнецы... пустые, лишённые тяготений цепочки, заменившие собой ряды звучных ассоциаций, не наполненные вообще ничем плоские намёки на созвучия... протекающий мимо в тумане караван худосочных, обескровленных мумий, закутанных в непроницаемые пелены, прикрытых плотной плевой, сквозь которую не проникнуть, которую не взломать... такой нетронутый, девственный колумбарий покойников-слов.