Читаем Тарантелла полностью

— А ведь он меня заподозрил, этот итальяшка, ей-Богу, заподозрил. Очень уж он на меня нехорошо посмотрел. Я ведь ему возьми да скажи: «наша Анна вас, доктор, заждалась». Ну в смысле, поторопился бы, что-ли, со своими розысками. А он это как-то по-своему понял и косо на меня так посмотрел. Ну да чего уж теперь-то.

Копыта процокали, и на улице снова стало тихо. Потом послышался далёкий крик избиваемого ребёнка: видимо, припозднившийся отец семейства вздумал на ночь глядя поучить жизни нерадивого отпрыска.

— Ох, сколько же мне перепугу пришлось с этого перетерпеть. Кто ж знал, что у этого Холмса в голове клёпка не в ту сторону повернётся? Я думал, он на тебя кинется, сразу всё и сделает. А он уже и занёс этот свой ланцет, да вдруг в лице переменился, железку свою выронил, и хлоп в обморок. Потом встаёт и уходит, спокойно так, вроде как ничего и не бывало. Не помнит, значит, себя. И до того мне обидно стало, просто ужас! Пришлось всё самому… Прости уж, не серчай. Ты теперь, наверное, там в раю, за такую смерть чистый рай полагается… Так ты ангелам замолви словечко за старика Кросса. Хоть я как есть распоследний грешник, и с тобой под конец нехорошо обошёлся, а всё-таки тебя не обижал, кормил-поил. Как отец тебе был, почитай. А напоследок смотри какой тебе портрет сварганил — как приличной мисс, безо всяких этих пакостей. Сам дивлюсь как справно вышло.

Штора чуть колыхнулась. Тонкий луч фонаря проник сквозь отверстие в шторе, коснулся картины, на миг осветил улыбающееся лицо девушки.

Старик умилённо осклабился в ответ.

— Спасибки, — сказал он непонятно кому. — Я на тебя холста не пожалел. Тут ведь как раз портрет был, тот самый, холмсовский. Ну да теперь он мне без надобности, а холст хороший. Всё складно получилось… складно… складно…

Бутылка с глухим стуком упала на пол. Эммануил Кросс этого даже не заметил: джин, долго клубившийся в крови, выстрелил, наконец, в голову.

Он всё-таки нашёл в себе силы сползти с табуретки и спуститься вниз. Не раздеваясь, присел на разобранную постель и, кряхтя, начал стаскивать с себя башмаки. Сквозь пьяную дрёму пробивались мысли, что картину будет сложно продать, что ему теперь нужна новая натурщица и новые выходы на клиентов, и стоит ли обращаться к Одноглазому Билли за покровительством.

Потом его окончательно сморил сон — хороший, крепкий сон, какой милосердный Господь приберегает для умаявшихся за день тружеников.

Ему ничего не снилось.