Читаем Танцовщица полностью

Через два-три дня до ушей Яитиэмона дошел пущенный каким-то недругом слух:

– Абэ, кажется, рад, что остался в живых. Мог бы и без разрешения совершить харакири, да, видно, живот у него не как у всех людей. Взял бы, что ли, тыкву да, помазавши маслом, и разрезал.

Это возмутило Абэ до глубины души. Раз уж пошли судачить, удержу не будет. Пусть себе болтают, только Яитиэмон не такой человек, чтобы цепляться за жизнь; он смажет маслом тыкву и сделает харакири.

В тот же день, покинув самурайское собрание, Яитиэмон послал нарочного за сыновьями, жившими в усадьбе Ямадзаки. Сам тем временем снял перегородку, разделявшую жилые и парадные покои, позвал троих сыновей: первого – Гомбэя, второго – Ягохэя и пятого – Ситинодзё. Сыновья расселись по старшинству и стали ждать.

Гомбэй в детстве прозывался Кандзюро, за заслуги при Симабаре он получил земельный надел в двести коку. Юноша был бравый, под стать отцу. Он только и спросил:

– Разрешение получено?

– Нет, – ответил отец. Больше они не сказали друг другу ни слова. Слова были излишни.

Наконец в воротах мелькнули два бумажных фонарика, и почти тотчас же в дом вошли Итидаю – третий сын и Годаю – четвертый. Оставив обувь у входа, они проследовали в гостиную.

Дожди начались на другой день после тюина[58], с тех пор небо было беспросветно. Сёдзи были раздвинуты настежь, но духота не проходила. Пламя свечи дрожало, несмотря на безветрие. Одинокий светлячок прорезал темноту сада.

Хозяин дома оглядел сыновей и сказал:

– Спасибо, что явились, несмотря на поздний час. Вы, конечно, слышали, как порочат наше семейство. Говорят, Яитиэмон боится вспороть себе живот, так пусть разрежет хотя бы тыкву. Что ж, придется это сделать. Прошу вас при сем присутствовать.

Итидаю и Годаю уже жили своими домами, за ратные подвиги в Симабаре им были пожалованы собственные наделы в двести коку. Итидаю, кроме того, давно состоял в свите молодого господина. Ему могли позавидовать те, чье положение пошатнулось при смене правителя. Подавшись вперед, он произнес:

– Да много всего болтают. Говорят, что по воле прежнего даймё Яитиэмон остался на своем посту; что редко кому так везет, когда удается служить одновременно и отцу, и сыновьям. Конечно, за этими словами скрывается издевка.

Яитиэмон рассмеялся.

– Очень возможно. А ты не водись с болванами, которые не видят дальше своего носа. Я умру, как мне и полагается. Но и после моей смерти найдутся такие, что будут вас презирать как сыновей человека, который не удостоился разрешения на харакири. Вы мои дети и потому разделяете мой удел. Позор покрыл всех нас, тем более сплоченно должны мы держаться. Вы братья и будьте всегда единодушны. Ну а теперь смотрите внимательно, как я вспорю тыкву. – И в присутствии сыновей Яитиэмон совершил харакири и сам же перерезал себе горло.

Пятеро сыновей, не осознавшие поначалу замысел отца, сидели потрясенные, но вместе с тем испытали и облегчение – словно упала с плеч тяжелая ноша.

– Отец завещал нам, братьям, сохранять единство, – обратился к старшему брату Ягохэй. – Ни один из нас, я думаю, не усомнился в его правоте. Я не отличился в Симабаре, не получил земельного надела, поэтому рассчитываю на твое покровительство, старший брат. При любых обстоятельствах я буду твоим верным соратником, можешь на меня положиться.

Гомбэй сложил руки на груди и ответил с торжественным выражением лица:

– Знаю. Мои владения – твои владения, хотя что будет с нами дальше, никто не ведает.

– Пути судьбы неисповедимы, – сказал четвертый брат, Годаю. – Найдутся такие, кто скажет: харакири по собственной воле и по соизволению господина – вещи разные.

– Ясно одно: как бы ни повернулись события, – сказал третий брат, Итидаю, и при этом посмотрел на Гомбэя, – мы, братья, должны держаться друг за друга.

– Да, – отчужденно произнес Гомбэй. В душе он тревожился за братьев, но не такой он был человек, чтобы говорить об этом. Он привык все решать и делать самостоятельно. Советоваться не в его натуре. Ягохэй и Итидаю хорошо это знали.

– Если все мы, братья, будем заодно, никто не посмеет плохо говорить об отце, – сказал младший, Ситинодзё, еще носивший челку. В его мальчишеском голосе звучала твердая вера, мрак будущего как будто осветился надеждой.

Гомбэй встал и распорядился:

– Ладно. Скажи матери и всем женщинам, чтобы шли прощаться с отцом.

Мицухиса вступил в права наследника, ему был пожалован высокий ранг и должность правителя Хидзэна. Его вассалам была дарована кому земля, кому прибавка к жалованью, кому повышение в должности. Были среди них и родственники восемнадцати покончивших с собой самураев. Старшие сыновья унаследовали должности отцов. Если в семье был старший сын, он считался преемником отца независимо от возраста. Вдовам и престарелым родителям полагалась пенсия. От имени князя им жаловали усадьбы, выдавали деньги на поминки. Никто не проявлял к ним зависти, потому что все они были членами семей, близких к покойному даймё: главы этих семей стали спутниками даймё на смертном пути.