Читаем Танцовщица полностью

Тёдзюро почувствовал вдруг, что ноги господина, которые он сжимал, как будто ожили, зашевелились. Только тогда он опомнился и с мыслью: «Болят, наверное», – снова принялся легонько их растирать. Теперь он подумал о старой матери и о жене. Как семья ушедшего вслед за господином, они получат от главного дома[48] вознаграждение. Он может умереть спокойно, зная, что семья обеспечена. От этих дум лицо Тёдзюро просветлело.

Утром семнадцатого дня четвертого месяца Тёдзюро привел в порядок свою одежду и вышел к матери. Во время этой прощальной встречи он впервые сообщил ей о своем намерении. Мать не выказала ни малейшего волнения. Она знала: сегодня ее сын совершит харакири, хотя они не говорили об этом, и, вероятно, пришла бы в смятение, если бы он решил по-иному. Мать позвала с кухни невестку, совсем недавно поселившуюся в их доме, и спросила, все ли готово.

Невестка тотчас принесла заранее припасенное саке. Она тоже знала: сегодня муж совершит харакири – и по этому случаю сделала парадную прическу, надела лучшее кимоно. Лица матери и жены были торжественно-серьезными, и лишь по припухшим векам молодой женщины можно было догадаться о пролитых ею слезах.

Когда принесли поднос с чашечками саке, Тёдзюро позвал младшего брата, Сахэйдзи. Все четверо молча выпили по глотку. Затем мать обратилась к сыну:

– Тёдзюро, сегодня твое любимое саке. Может быть, выпьешь еще немного?

– Конечно, – с улыбкой ответил Тёдзюро и выпил еще. Потом сказал: – Замечательное саке. Сегодня я опьянел сильнее обычного, видно, за последние дни немного устал. Извините, пойду прилягу. – С этими словами Тёдзюро встал, прошел к себе в комнату, лег и тут же заснул.

Жена последовала за ним, подложила подушку ему под голову; Тёдзюро пробормотал что-то во сне, повернулся на другой бок и продолжал спать. Жена смотрела на него, не отрывая глаз, потом спохватилась: плакать нельзя! – и поспешно вышла.

Дом затих. Слуги и служанки, так же как мать и жена, знали о решении хозяина. Ни в кухне, ни на конюшне – нигде не было слышно оживленных голосов. Мать находилась в своей комнате, невестка – в своей, младший брат – в своей, каждый думал свою думу.

Хозяин крепко спал. Над раздвинутым настежь окном сушилась на карнизе пахучая травка – даваллия. Время от времени, словно спохватившись, позвякивал на ветру колокольчик. На земле – колода для воды – высокий камень с выдолбленной верхушкой, а на нем – опрокинутый ковш; стрекоза опустилась на длинную ручку ковша, распластала крылышки и замерла.

Прошел час, за ним второй. Миновал полдень. Прислуге, как обычно, было приказано готовить обед. Но распорядится ли свекровь всем собраться к трапезе – невестка не знала и спрашивать не решалась, дабы никто не подумал, что у нее в такое время еда на уме.

Между тем вскоре появился Сэки Сёхэйдзи, которого просили быть помощником во время харакири[49]. Свекровь кликнула невестку. Та молча поклонилась, справилась о здоровье гостя.

– Тёдзюро прилег отдохнуть, но уже пора, вот и господин Сэки пожаловал. Может быть, ты его разбудишь? – сказала свекровь.

– Да, да, конечно. Особенно задерживаться нельзя, – ответила невестка и пошла будить мужа.

Как и в тот раз, когда подкладывала мужу подушку, она смотрела на него, не отрывая глаз. Она знала, что должна возвестить мужу его смертный час, и ей было нелегко. Тёдзюро крепко спал. Теперь он лежал спиной к окну, лицом к двери, по-видимому, ему мешал яркий свет, лившийся из сада.

– Послушай! – позвала его жена. Тёдзюро не шелохнулся. Она склонилась над ним, коснулась рукой его плеча.

– A? – Тёдзюро открыл глаза, потянулся и проворно вскочил на ноги.

– Ты сладко спишь, но пора вставать, матушка велела тебя разбудить, к тому же пожаловал господин Сэки.

– Да? Уже полдень? Ну и заспался же я. Прилег на минутку, да, видно, разморили меня саке и усталость. Теперь чувствую себя отлично. Съем-ка я, пожалуй, тядзукэ[50] да начну потихоньку собираться в храм Хигасикоин. Скажи матери.

Воин, когда настает его час, много не ест. Но и на пустой желудок к важному делу не приступает. Тёдзюро встал бодрым и свежим. Был уже полдень, значит, самое время подкрепиться. Как в обычные дни, семья села за стол в полном составе.

После обеда Тёдзюро спокойно собрался и вместе с Сэки отправился к фамильному храму Хигасикоин совершать харакири.

Разрешение на самоубийство получили, включая Тёдзюро, восемнадцать человек. Многим обязанные Тадатоси, они, подобно Тёдзюро, молили о позволении умереть. Зная верность преданных ему самураев, Тадатоси всей душой желал бы сохранить их как опору своему сыну Мицухисе. К тому же он считал жестоким позволить им умереть вместе с собою. Но один за другим они просили: «Разреши», – и он вынужден был давать разрешение.