Читаем Танго втроем полностью

Почему я не сделала никаких выводов из этого разговора? Неужели я не в состоянии была понять, что переходить дорогу Эльжбете небезопасно для меня? Если бы перестала бегать за ней, быть может, все потихоньку бы пришло в норму. Ведь я уже начала работать над ролью Маргариты, и это доставляло мне большую радость. Появилась надежда, что я снова смогу стать собой, что место Арманды наконец освободилось и теперь его может занять другая героиня… Но правда заключалась в том, что Арманда возвращалась, когда ей вздумается. Для меня это означало простой, невозможность работать над новой ролью. Тогда я садилась в машину и ехала к Эльжбете. Но вместо Эльжбеты меня встречала Мадлена. Я уже знала, что если не застану ее дома – значит, найду в костеле. Я была не в силах переносить все это, включая и ее облик. Она была с ног до головы одета в черное… А ее лицо! Впечатление было такое, будто она пребывала в ином мире и неустанно твердила: «Хочу слушать вечную службу…» Опять текст из пьесы. Она, по крайней мере, выглядела счастливой, зато я – нет.

Однажды я решилась поговорить с ее духовником. Подождала, пока Эльжбета удалится на безопасное расстояние, и вошла в исповедальню:

– Святой отец, вы только что исповедовали одну женщину… актрису…

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа, аминь, – услышала я в ответ.

– Извините, я не на исповедь. Хочу вас, ксёндз, предупредить, что эта женщина… признается не в своих грехах, она разговаривает с вами репликами из пьесы «Каб…

Я осеклась на полуслове. Какое-то время по ту сторону зарешеченного окошечка царила абсолютная тишина.

– Она рассказывала, что у нее есть дочь… которая по странному стечению обстоятельств вышла замуж за собственного отца? Что произошло кровосмешение? В тексте пьесы это звучит так: «Я родила ее в провинции, уехав на время… Когда же она выросла, я привезла ее в Париж и выдала за свою сестру. Он же, обуреваемый страстью, сошелся с нею, и я ничего не сказала ему, чтобы не сделать несчастным и его…»

– Опомнись, деточка. – В голосе ксёндза прозвучало такое возмущение, что я поняла: Эльжбета все-таки исповедовалась в своих грехах.

– Извините, святой отец. – Я в крайнем смущении поднялась с колен.

Не знаю, что я выиграла, убедившись, что религиозность Эльжбеты рождается из ее духовных потребностей, а не является следствием отождествления себя с героиней, которую она играла. Ведь я должна была заниматься не ее проблемами, а решать свои собственные. Самая главная из которых заключалась в том, что с момента несостоявшейся премьеры я стала бояться играть на сцене. Про себя я называла это «комплексом Арманды».

Несыгранная роль вызывала блокаду в моем мозгу, и это случалось в самые неподходящие моменты. Иногда я энергично начинала какую-то фразу, но потом мне не хватало сил ее закончить. Меня вдруг охватывал страх, хотелось бежать куда глаза глядят. А самое ужасное – я не могла ни с кем поговорить об этом. Пыталась, но собеседники отмахивались. И Зигмунд. И режиссер инсценировки «Мастера и Маргариты».

– Пани Оля, я очень доволен вами. Вы не играете Маргариту, вы и есть Маргарита!