«Если желаешь говорить, вспомни молитву! Или ты так долго предавалась порокам, что сердце твое позабыло то, чему тебя учили в детстве?»

Наконец явился мальчишка. Лицо его стало землисто-серым. Он принес кипяток, полотенца и лампу. Я покопался в мешке. Первым делом нужно было надсечь ланцетом опухоль и выпустить скопившуюся под кожей жидкость. Затем следовало произвести более радикальную операцию. Я решил, что моя небольшая, но острая пила вполне справится с этой задачей — ведь мышцы и кости старика были мягкими. Я сбросил камзол и закатал рукава.

При свете лампы в кладовой стало еще более мерзко. Лучи выхватывали из полумрака изгибы бутылок, играли на стеклах запыленного окна. «Подвесь лампу к потолку, мальчишка!» — распорядился я. Когда он сделал это, я еще более ярко увидел всю мерзость природы несчастного пьянчуги. Опухоль лиловела и чернела, увеличивалась у меня на глазах. Никогда в жизни не видел ничего более тошнотворного!

Я произвел необходимые приготовления и стал искать наилучшее место для надреза. Я тыкал и тыкал иглой в распухшую плоть. Пока я этим занимался, к завываниям женщины присоединились стоны пьяницы. Поначалу мне казалось, что я слышу бред человека, страдавшего от боли. Имей такое же повреждение человек добродетельный, я бы поднес к его губам стакан с бренди, дабы облегчить боль. Однако Эбенезер Трош не был добродетелен, и вскоре я понял, что слышу не бред, а грязнейшие из ругательств и богохульств.

«Держи его покрепче, мальчишка», — велел я сыну несчастного и проколол ланцетом разбухшую плоть. Дикий крик сотряс стены каморки, и фонтан зловонной крови хлынул из прокола. Кровью залило стены.

— Нет! Нет! Эбби! — завопила кабатчица, вскочила и принялась трясти меня за плечо. Я отшвырнул ее. Пьяница начал корчиться и дергаться в агонии. «Держи его, мальчишка! — крикнул я. — Нужно поработать быстро, дабы успеть спасти его суть!» Ланцет выпал. Я схватил пилу. Черная кровь и желтоватый гной капали с потолка и с лампы. Быстро примерившись, я приложил лезвие пилы к лодыжке. Нельзя было терять ни минуты. Я покрепче сжал рукоятку и начал пилить. Пила все глубже уходила в плоть.

— Нет! — завопила шлюха, схватила с пола ланцет и бросилась на меня, обезумевшая от жалости к мужу. Рванулся ко мне и мальчишка. «Не тронь ее, мальчишка! — крикнул я. — Держи отца!» Я выхватил у женщины ланцет и отхлестал её по лицу. «Глупая женщина! Неужели ты думаешь, что я исполняю чью-то еще волю, кроме воли бога Агониса? Покорись его воле, женщина, и молись!» — И я снова покрепче сжал пилу и тремя быстрыми движениями отсек ступню старого пьяницы.

Кровь лилась ручьем. «Ты еще не разогрел кочергу, мальчишка? Нет? Разогревай скорее!» Мальчишка опрометью бросился к очагу, на кухню, но прежде, чем я успел прижать кровоточащую культю, старик поднялся, выкрикнул имя свергнутого короля и без чувств упал на спину. Я схватил его за руку и успел ощутить последние биения его сердца.

Я обернулся к плачущей кабатчице и участливо проговорил: «Он мертв, досточтимая Трош, я должен сказать тебе, что в последнее мгновение своей жизни он выкрикнул имя, которое для всех, исповедующих истинную веру, означает только стыд и позор. Однако я всегда считал, что истина должна идти рука об руку с состраданием, и поэтому я говорю тебе: не все потеряно. Я проделал операцию до того, как твой муж умер. И его последний вопль можно счесть криком выходивших из него зла и порока, столь терзавших его суть. Извлеки же урок из постигшей твоего мужа судьбы и посвяти себя почитанию бога Агониса».

Женщина перестала рыдать, она только всхлипывала да кивала, а когда на пороге появился мальчишка с раскаленной кочергой, я понял, что все кончено. Руки и одежда у меня вымокли в крови, и я до сих пор, как видите, не смыл ее.

ГЛАВА 27

ВОКСВЕЛЛ ВИДИТ СВЕТ

Умбекку трясло мелкой дрожью.

Ведя рассказ, Воксвелл несколько раз прошествовал мимо нее. Туда-сюда, туда-сюда, по-крабьи перебирая ногами. Он то задерживался у окна, то около выцветшего гобелена, то около кровати, где спала Эла, но, говоря, он обращался, конечно, не к окну, не к кровати, не к гобелену — он обращался даже не к Умбекке, хотя смотрел на нее. Взгляд его обезумевших глаз был все время устремлен куда-то в пространство. Наконец, закончив свое ужасное повествование, он опустился на диван рядом с Умбеккой. Испуганная толстуха, готовая произнести: «О досточтимый Воксвелл, как это ужасно! Какие испытания вам пришлось пережить!» или «О досточтимый, как греховен этот мир!» — вместо этого только ахнула и покраснела, когда лекарь сжал её руку.

— Добрая госпожа! — вскричал Воксвелл. — Теперь все открылось мне! Я чувствую себя странником, который долго бродил по свету, путаясь в мрачных лабиринтах, и наконец ощутил себя созданием света.

Сердце Умбекки учащенно билось. Биение боли тоже усилилось.