Читаем Такая работа полностью

Слово «дом», как в детстве, снова вошло в его жизнь: «дом», «из дому», «домой»…

А вот теперь Арслан каждый день приходил на работу угрюмый и неразговорчивый и сразу после смены спешил домой. С сестрой он тоже почти не разговаривал, большей частью, закрыв глаза, лежал на диване, не снимая сапог, или уходил с трехлетним племянником к реке. Он часто думал о Кораблике. Может, все так плохо из-за него, из-за Кораблика?

Когда участковому уполномоченному стало известно, что ранее судимый Джалилов избил в кухне соседку, он в тот же день, не ожидая ее официального заявления, привез Арслана на машине в горотдел.

«Чего ожидать от рецидивиста? — рассудил участковый. — Пока он убьет ее?!»

Он разговаривал с Джалиловым в присутствии Баркова. Герман сначала писал, прислушиваясь к их разговору, а потом и вовсе отложил авторучку.

— Я не защищаю сестру, — объяснял Джалилов, — я ей столько раз сам говорил: прекрати, ведь у тебя же ребенок — его воспитать надо! Из тюрьмы писал: ребенок должен расти другим, чем я и ты… Перед соседкой я извинялся, просил ее, ну, ударь меня! Чем хочешь ударь! Она ведь меня потом простила…

Ему вдруг показалось, что он снова должен будет вернуться туда же, в угловую камеру Борской тюрьмы, и всем его планам о другой жизни опять не суждено будет сбыться. Но его судьба — черт с ней! Что будет с племянником! С Нуриком?

— Мне та, прошлая жизнь — вот как. — Он провел дрожащей ладонью по горлу и знакомым каждому оперативнику лагерным жестом вытер уголком платка губы.

На лбу у него выступил пот, но не холодный жалкий пот трусости — он давно уже не знал страха, — его нервы, его мозг расходовали в эти минуты всю энергию, чтобы передать участковому уполномоченному и Баркову, от которых зависела его судьба, то, что жило в нем последние годы, мучало, изнуряло, искало выхода.

— С ворами я покончил еще пять лет назад. В тюрьме. Сделал заявление: так, мол, в о р ы, и так, хочу  о т о й т и. Это вам могут из оперчасти подтвердить. Они знают. Не мог я больше. Не хотел.

Барков понял сразу, что Джалилов принадлежал к группировке профессиональных воров, объединенных «воровским  з а к о н о м» — правилами, подробно регламентировавшими жизнь вора-рецидивиста.

— А дальше что было? — спросил он неожиданно.

— Дальше читать стал книги. Учиться стал. Закончил девять классов. Получил специальность электросварщика. Благодарности имел в личном деле… С  в о р а м и  я покончил. Слово.

Баркову уже приходилось слышать подобные речи, и он относился к ним с осторожностью. Интуиция обманывала его уже не раз. Однажды он устроил на работу такого вот  о т о ш е д ш е г о, и тот, не приступая к работе, через два дня скрылся, обворовав товарищей по общежитию и оставив на столе записку, которую Барков не любил цитировать. И это случилось в тот момент, когда создались трудности с общежитием, когда десятки хороших ребят-комсомольцев ждали своей очереди. Альгин и Шальнов метали в Баркова громы и молнии… После этого Герман некоторое время избегал откровенных и чересчур чувствительных разговоров по душам с  о т о ш е д ш и м и  в о р а м и…

С Джалиловым было по-другому: он был беспощаден к себе и не искал виноватых.

— Может, ничего я бы не понял в жизни, если бы не было этого с Корабликом… Хороший был парень, как и я остался в войну сиротой. Ели мы вместе, спали рядом, а когда получился у него  к о н ф л и к т, постановили на  с х о д к е — зарезать. — Джалилов поднял на Баркова черные, тревожно округлившиеся глаза, рот мгновенно переместился куда-то к щеке, и все лицо сразу мучительно перекосилось, — дали мне  в о р ы  нож…

— И ты — друга?! — вскочил Барков. Его непослушная боксерская челка упала на лоб. — Ты — его?

Джалилов опустил голову, руки с синими жилами татуировки нервно сжались.

— Восемь лет казню я себя… Нет мне прощения… Каждый день его вижу, не во сне… Я — его… Вечером, за бараками…

Участковый уполномоченный ушел, так и не дождавшись конца разговора, поняв только, что поселился на его участке негодяй, с которым он еще хлебнет лиха вдоволь.

А Барков сидел и слушал и, хотя он знал или представлял себе многое из того, что рассказывал сейчас Джалилов, все же не мог не волноваться. Джалилова как будто прорвало. Барков чувствовал, что человек широко и искренне распахивает душу навстречу простому человеческому участию и, как бы ни сложилась потом его судьба, сейчас, в эти минуты, он до боли искренен.

И вновь перед Барковым вставали ненавистные жестокие фигуры заправил  в о р о в с к о й  с е м ь и. Это они много лет назад, когда разруха, голод, эпидемия обездоливали тысячи подростков, выбрасывая их на равнодушные пустынные улицы, возрождали и навязывали старый закон разбойничьего быта. Он нужен был им, чтобы заставить лишенных крова, заботы, человеческого тепла мальчишек работать на себя на воле и в лагерях. Взамен  з а к о н  обещал заботу и защиту, призрачные права и преимущества.