Читаем Так и было полностью

— Ну?

— Куда они ночью-то подевались? Двенадцать караваев с вечера было, а утром ни одного.

— Значит, баба Даша в ларь их сложила. Видел, какой большой ларь у Фёдора Петровича в тёплых сенях стоит?

— А вот и не в ларь! В окно она их кому-то ночью отдала.

Дед пускает вперёд коня, сам останавливается, поправляет Вовке съехавшую на лоб шапку и говорит ему:

— А ты, внучек, меньше рассказывай. Помни, в какое время мы живём: кругом враги. Может, и за этим кустом кто-нибудь притаился и слушает.

— Так они же по-нашему не понимают.

— Что им надо, поймут, — говорит дед и спешит догнать ушедшую вперёд лошадь. И вдруг, как в сказке или в кино, из-за косматой ели выходит незнакомый человек и становится поперёк дороги. Кто такой он, откуда? Не леший он — это точно. У лешего, Вовка знает, глаза зелёные, сам он пожилой и весь сивой бородой зарос. А этот парень совсем молодой, лицо у него чистое и красивое, глаза и волосы тёмные. Шапка на нём лисья, тулуп овчинный, валенки дома свалянные. На немца не похож, немцы так не ходят. И дед нисколечко не испугался, даже чуть улыбается. Они подъехали к парню близко, и тот попросил:

— Подвезите, добрые люди, издалека иду, хромаю.

Дед Никита ему отвечает:

— И рады бы калеку перехожего пожалеть, да кони еле бредут. Пойдёшь, убогонький, с нами пешком.

Дед шутит, смеются возчицы, хохочет Вовка, веселится с ними и парень. Хорош убогий! В старину, наверно, такими были русские богатыри. Он идёт впереди обоза, и женщины спрашивают, в какое царство-государство он их ведёт.

— К разбойникам прямо, — отвечает парень. А дорога всё тяжелей, а лес всё темней и дремучей.

И вдруг сразу посветлело, и открылась глазам большая поляна, а может, и вырубка, — пеньков-то под снегом не видно. На ней горушки, снегом заметённые. Это землянки, из их труб дым тянется. В стороне горит костёр, и в большом котле варится каша, слышно, как пахнет. «Партизаны!» — догадался Вовка.

Подошли к ним люди.

— Здорово, братья-разбойнички, — пошутил дед.

— Здравствуйте, купцы заморские! Какие товары в город везёте? — спрашивает их высокий партизан в барашковой шапке, со шрамом на скуле. Говорит он по-русски, но произносит слова не так, как дед. «Эстонец!» — догадался Вовка.

Партизаны стали здороваться с возчицами, сами убрали лошадей, а гостей накормили кашей. И хлеб у них был: каравай, точь-в-точь похожий на бабин Дашин, — такой же румяный и с капустным листком на споде. Очень хотелось Вовке сказать об этом деду, но он утерпел: велел ему дед помалкивать, а дед плохого любимому внуку не прикажет.

Командир отряда сказал, что дадут им отсюда до Борисовой Гривы провожатого. А там им уже никто не нужен, оттуда дорога прямая, и Гансов на пути нету. Никита Иваныч по этой дороге, наверно, не раз ездил и хорошо её знает.

Среди партизан были женщины. Они собрались все вместе в одной землянке, разговаривали, а потом принесли баян, и Лиза опять пела свои песни про войну и про дорогих людей, а женщины слушали её и плакали: ведь у каждой из них на войне был муж или брат, у молодых отцы, а у пожилых сыновья, и что теперь с ними, они не знали.

До полуночи никто не спал, а после полуночи снова тронулись в путь. И снова не счесть звёзд в зимнем небе, и снова освещала им путь луна, и снова ныряли на рытвинах и ухабах тяжёлые сани.

Ещё не рассвело, только звёзд стало меньше и луна опустилась пониже, когда пришли они в Борисову Гриву, прямо в воинскую часть.

Капитан прочитал их документы, справку для патрульных и сказал, что сделана она толково, но помогла им не только она, помогло им другое. Разве могли фашисты подумать, что они, рискуя жизнью, везут хлеб в осаждённый город?

И снова отдых, и снова отъезд. Только теперь уже по освобождённой от врагов дороге.

И вот они бредут по тихим, словно застывшим, ленинградским улицам. Не звенят на них трамваи, не бегают троллейбусы. Во многих домах нет окон и дверей: их вырвало во время взрывов фугасных бомб. В сугробах городская улица. И стоят вдоль неё худые, измождённые люди с печальными тёмными лицами, похожими на лица древних святых, нарисованных на иконах.

Дедушка — краснолицый, усталый и суровый — подходит к женщине, закутанной в детское одеяльце, и спрашивает её, как проехать им поскорее в Выборгский райком партии. И женщина услужливо и торопливо объясняет ему застывшими на морозе губами.

Они едут дальше, и люди смотрят им вслед, и глаза у них как будто светлеют. Вот выбежала на перекрёсток военная машина и стала. И стоит, терпеливо пропуская дивный обоз.

Вовка глядит кругом, надеется увидеть Андрея. Помнит он, что живёт Андрей в Выборгском районе. А вдруг он тоже вышел сейчас на улицу и они встретятся? И тут Вовка видит у разбитого газетного киоска мальчишку. Пальто у мальчишки серое с чёрным воротником, болтаются длинные уши у меховой шапки, на ногах подшитые кожей бурки. Точно так был одет Андрей, когда приезжал к ним зимой в Озёра! И росту мальчик такого же. Ясно — это Андрей, его дорогой друг!

И Вовка бежит к нему, проваливаясь в сугробы, тащит из-за пазухи согревшуюся там лепёшку и кричит, сколько хватает голоса: