Те молчат. Донна Севилья копошится у печки, аккуратно раскладывая у самой дверцы ломтики черного хлеба, предназначенного на сухари. У остальных озадаченные, напряженные лица.

— Не знаете? Не угадываете? Ага! Я так и знала, — торжествует Шарадзе и быстро поворачивается к Нике:

— Ты, душа моя, самая умная, и не можешь решить?

— Благодарю за лестное мнение, синьорина, — отвечает Ника, отвешивая насмешливый реверанс и делая "умное лицо", глядя на которое, все присутствующие неудержимо хохочут.

— Ага! — торжествует Шарадзе. — Значит, не доросли. Это, душа моя, не шутка — загадку решить.

— Ну, да ладно уж, ладно, не ломайся, говори что это, — нетерпеливо требует Алеко.

Шарадзе еще молчит с минуту. Новый торжествующий, полный значения взгляд, и она неожиданно выпаливает с апломбом:

— Это — месяц. Месяц небесный, душа моя, только и всего.

Эффект получается неожиданный. Даже все подмечающая Ника и насмешница Алеко Чернова забывают напомнить Тамаре о том, что земного месяца до сей поры еще не видали, и они поражены, как и остальные, неистощимой фантазией Шарадзе. Наконец Хризантема первая обретает способность говорить:

— Месяц? Как странно! Но, послушай, Шарадзе, как же в лаптях и башмаках? Месяц — и в лаптях! Странно что-то.

— А, по-твоему, душа моя, он должен босиком ходить, что ли? — набрасывается на нее армянка.

— Я… я не знаю, — роняет смущенная Муся.

— И я не знаю, душа моя. В том-то и дело, что ни я, ни ты, и никто, душа моя, не знает, как он ходит, в лаптях, босой или в башмаках, а знали бы, так никакой загадки и не было бы, — с тем же победоносным взглядом заключает Тамара.

Ника Баян при этом неожиданном выводе разражается неудержимым смехом. Хохочут и все остальные.

— Нет, она — обворожительно наивна, наша Тамарочка, — шепчет Алеко, покатываясь на весь "клуб".

— Ха-ха-ха! — звенит своим стеклянным голоском Золотая Рыбка.

Даже бледная, всегда задумчивая Невеста Надсона не может удержаться от улыбки. Неудержимое веселье захватывает всех находящихся в «клубе» девушек.

В самый разгар на пороге вырастает угловатая, нескладная фигура первоклассницы Зины Алферовой. Зину называют Дорогая моя за ее постоянную привычку прибавлять эти два слова чуть ли не к каждой фразе, кстати и некстати.

— Месдамочки, тише, дорогие мои, тише, — лепечет Зина. — Дорогие мои, на черной лестнице лежит кто-то. Лежит и рыдает… наткнулась. Ах, Господи, дорогие мои, это так страшно, страшно.

И руки Зины поднимаются к бледному лицу, и сама Алферова, прислонившись к косяку двери, готовится заплакать.

Глава 2

Первая приходит в себя Ника. Темные глазки Баян, еще за минуту до этого полные смеха, сейчас отражают тревогу. Она бросается к Алферовой, трясет ее за руку и кричит:

— Где рыдает? Кто? Ты видела? На лестнице? Где?

— Дорогая моя, в "чертовом гроте", — отвечает ей Зина.

Ника Баян, выслушав этот ответ, поворачивается к подругам.

— Хризантема, собери сухари, когда будут готовы. А ты, Золотая Рыбка, беги в класс и займи чем-нибудь Скифку, чтобы она не заметила нашего отсутствия. Все остальные, за мною!

Никому и в голову не приходит обижаться сейчас на повелительный тон Ники, и девушки спешат из «клуба» на черную лестницу.

Здесь, на третьем этаже, верхняя, самая последняя чердачная площадка, прозванная институтками "чертовым гротом", тонет во мраке. Несколько ступенек ведут от нее на чердак.

Это место недаром носит название "чертова грота". Отсюда, если верить давнишней институтской легенде, бросилась вниз с высоты третьего этажа в пролет лестницы одна из воспитанниц старшего класса, и призрак ее в лунные ночи будто появлялся в окне "чертова грота" и пугал трусливых институток.

Не без страха девочки вышли на темную лестницу, едва освещенную двумя лампочками, и, сбившись в кучку, замерли в молчании. Сумрачно, ни шороха, ни звука. На верхних ступенях лестницы что-то, действительно, лежало, что-то большое и таинственное. Оттуда слышатся заглушенные не то рыдания, не то стоны.

Испуганные девушки со страхом прислушиваются к ним.

— Месдамочки, да что же это! — вырвалось у Донны Севильи.

— Молчи, душа моя, молчи, — зашипела на нее Шарадзе, это «она» плачет.

— Кто «она»? Шарадзе, не смей пугать, — взвизгнула Зина Алферова, приседая на пол со страху.

— Ну, не «она», так «он», дух погибшей институтки, бросившейся с лестницы триста лет тому назад, — невозмутимо пояснила Тамара.

— Боже, какая она наивная, эта Шарадзе! Триста лет тому назад здесь не было ни института, ни города. Здесь были одни болота, — прошептала Алеко.

— На лестнице болота? Как это?

Черные, наивные глаза, единственное, но неоспоримое сокровище лица армянки, вмиг загораются любопытством.

Но ей никто не отвечает.

— Mesdames, рыдания прекратились. Фигура шевелится. И я иду узнать, кто это такой, — заявляет Ника и прежде, нежели ее могут удержать подруги, идет в самое сердце "чертова грота", на ступеньки, ведущие на чердак.

Выплывает луна и появляется в маленьком окошке, приходящемся в уровень с площадкой лестницы. Она заливает светом и лестницу, и низенькую дверь на чердак, и темную фигуру, лежащую на полу.