Читаем Тайный коридор полностью

Про себя Звонарев уже решил, что работать оператором, то есть телефонистом, он не будет. Пару раз он уже сидел за пультом «03», когда не хватало телефонистов в центре. Он потом по нескольку ночей кряду слышал голоса сотен людей, вызывающих «скорую». От телефонной трубки немилосердно болело ухо, словно в него через мембрану вливались чужие недуги. Там, на «скорой», выездным, он хоть как-то мог помочь этим людям, а здесь, как автомат, должен был записывать их жалобы. И так – 20 часов в сутки. Конечно, кто-то должен был выполнять и эту работу, но и на конвейере кто-то должен работать, а идут туда далеко не все.

Стало быть, следовало увольняться, но уволят ли его по собственному желанию, если он не отработает три месяца телефонистом? А если уволят, то на что жить, ведь нет даже стипендии? У родителей Алексей не брал денег с того самого момента, как получил первую зарплату на «скорой». Что же теперь – возвращаться назад, в школьные времена?

В раздумьях об этом Звонарев упаковал шинель, направился к выходу и столкнулся с людьми в погонах. Они спросили:

– Где мы можем увидеть фельдшера Звонарева?

Это была новая неприятность. Да еще какая! На подстанцию по делу полковника прибыли следователь военной прокуратуры и чин из МУРа – и это несмотря на обещание Немировского, что следствие будет вести КГБ! Они, как и гэбэшники, выставили заведующего из его кабинета и намеревались допросить Звонарева по всей форме, с протоколом, но он сразу заявил им про данную Немировскому подписку. Следователь и муровец переглянулись. По их лицам было видно, что они не в курсе действий смежников с Лубянки. Некоторое время они мялись, не зная, что им предпринять, потом следователь сказал:

– Хорошо, я наведу справки, на сведения какого именно характера распространяется подписка. Но вы должны понять, что прокуратура осуществляет надзор за всеми делами, независимо от того, кто ведет следствие – милиция или КГБ. Нам все равно придется работать с вами. Когда что-то прояснится, мы вас вызовем.

Уже через день следователь (фамилия его была Черепанов) позвонил Алексею домой и попросил приехать к нему в прокуратуру. С нехорошим предчувствием он отправился. На Пушкинской улице Звонарев столкнулся с приятелями из Литинститута: они весело валили в «Яму» (так студенты называли подвальную пивную «Ладья») обмывать начало зимних каникул.

– Старик! – кричали они Алексею. – Не аттестовали и хрен с ним! Набоковскую стипендию[1] получишь! Зальем это дело пивком! Мы угощаем!

– Дела, – с завистью к их беспечности сказал Звонарев, останавливаясь перед воротами прокуратуры.

– Какие дела? Здесь, что ли?

– Здесь, – вздохнул Алексей, вяло отсалютовал рукой и пошел к бюро пропусков.

Разинув рты, однокорытники некоторое время молча смотрели ему вслед.

– Замели, – тихо высказал общее мнение приятель Звонарева поэт Кузовков, длинный, худой, с боксерским чубчиком, торчащим из-под сдвинутой на затылок ушанки.

– Да за что – за уклонение от этих нагрузок, что ли?

– Вот заметут и тебя – узнаешь.

В кабинетике следователя по особо важным делам Черепанова было чисто, даже по-домашнему уютно. На окнах висели веселые занавески, в углу стоял столик со штепсельным чайником, чашками, сахарницей, баранками.

Сам майор Сергей Петрович Черепанов, розовый, крепкий, светловолосый, со смешными тонкими бровями, сидел и слушал по радио инсценировку гоголевской «Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем». Читали как раз сцену в миргородском поветовом суде.

– Смешно, – сказал Черепанов вошедшему Звонареву. – Хотя, сказать по правде, в наших районных судах свинья тоже может любую бумажку утащить. Присаживайтесь, Алексей Ильич. – Он выключил радио. – Курите?

– Курю, – ответил Звонарев и механически полез в карман за сигаретами.

– У меня придется потерпеть, – весело сообщил Сергей Петрович. – Не курю и дыма табачного не выношу. А вот чайку – пожалуйста. Индийский. Хотите?

– Да нет, попил дома. Вы не возражаете, если мы перейдем прямо к делу, а то, честно говоря, утомила меня эта история с несчастным полковником. Ему, конечно, не позавидуешь, но и мне его самоубийство доставило много неприятностей.

Лицо Черепанова стало внимательным, смешные брови изогнулись шалашиком.

– Каких неприятностей?

– В данном случае это неважно.

Сергей Петрович отвел глаза, почесал за розовым ухом.

– Знаете, – сказал он задумчиво, – здесь такая история, что все, до последних мелочей важно. Так что же за неприятности?

Звонарев коротко рассказал.

– Так-так. – Сергей Петрович поднялся, снял форменный китель, повесил его на спинку кресла, походил по кабинету. – А какой системы был пистолет, случайно не знаете?

– Впервые видел такой. Большой, блестящий.

Черепанов кивнул.

– Пистолет Стечкина. Наградной. Эти люди… из КГБ… они утверждали, что полковник Трубачев застрелился именно из этого пистолета?

– Они говорили мне, что он не застрелился бы из него, если бы я вовремя сообщил о нем милиции.