Марго потянулась к пульту и включила ящик. Новости уже закончились, и она переключила канал на MTV. Девушка в розовом парике распевала веселую песенку.

Аурелия вернулась еще раз, неся на подносе приборы, салаты и хлеб.

— Лео! Марго! Садитесь! — скомандовала она и первая села за стол.

Марго не заставила себя упрашивать и шмыгнула на свое место около часов. Она, конечно, опасалась, что таракан с плеча принцессы свалится ей на голову, но еще больше не хотелось, чтобы его заметила Ау. Но случилось еще хуже. На стене возникла тень отца Гамлета — огромная тень громадного усача.

— Господи! — воскликнула Аурелия.

Таракан сидел на плафоне люстры.

— Лео! — крикнула француженка. — Лео! Спаси меня скорее!

— Что там? — недовольно рявкнул Лео и появился из кабинета в гостиную.

— На люстре таракан! — показала пальцем Ау.

Коша между тем уминала кусок кролика вприкуску с салатом из зеленых листьев с горчицей.

Взяв стул, Лео залез на него и попытался подпалить гада зажигалкой. Но насекомое ловко сигануло вниз. Марго вкочила из-за стола. Прыжок! И ее нога в «бульдоге» раздавила хитиновые доспехи насекомого.

— А почему бы тебе не вызвать спецов? — спросил Лео. — Они умеют это делать и справятся в два счета!

— Они будут думать про нас черт знает что! — пробормотала Ау. — И потом все соседи узнают, что у меня водятся тараканы.

— Не может же быть, чтобы они были только в нашей квартире! — пожал плечами Лео, устраиваясь за столом и принимаясь за трапезу.

— В комнате Марго их нет, — покачала головой Аурелия.

Лео молча застучал вилкой. В воздухе опять затрепетали синие клубки.

— А я вчера была у французского художника, — сказала Марго, чтобы перевести разговор. — Лео, возьми у него интервью. Он совершенно сумасшедший. Рисует лабиринты и странные схемы города. Очень странные лабиринты, и город в виде механизма. И говорит, как робот. Только главные слова. Так смешно.

— Лабиринты? Это обычно, — мрачно сказал Лео. — Вот если бы он рисовал картины калом или мочой — это было бы перспективно. А лучше кровью. А еще лучше — пусть вскроет вены и рисует, пока не кончится кровь.

— Хочешь, дам адресок, — предложила Марго. — Сходи к нему, поговори. Может, ему понравится эта идея?

— Ты думаешь, он ради славы покончит жизнь самоубийством?! — орудовал вилкой Лео. — Я лучше напишу это просто так. Как бы художник, как бы… Дам волю фантазии…

Лео не закончил фразу. Лицо его как-то само по себе задумалось, а рука потянулась к рюмке с коньяком. Схватила ее и опрокинула махом в огромный «джаггеровский» рот, готовно открывшийся навстречу.

— Он, кажется, наркоман. За пару доз он и маму продаст, — сказала Марго, удивляясь поступку Лео.

— Да что вы все городите сегодня? — перебила мужа Аурелия и швырнула с грохотом вилку. — Почему же вы сводите меня с ума! Ну нельзя же быть такими!

И тут бэмц! Откуда-то с потолка, прямо в тарелку ей упал таракан.

Аурелия вскочила с диким криком, собаки испуганно метнулись в коридор. Ау визжала и не шевелилась.

На кухне что-то разбилось.

Марго посмотрела на Лео и, быстро дожевав кусок, поднялась и ушла к себе.

Не обращая внимания на разгоревшийся скандал в гостиной, Марго встала на четвереньки и принялась продолжать утреннюю работу.

Она здраво рассудила, что плевать, нужна кому-то живопись или нет, все равно нужно выполнить договор и осуществить свое решение наилучшим образом. Это вопрос ее достоинства, который никак не может зависеть от перепитий судьбы художника Гороффа (если такой существует в реале, а не выдуман ловким галерейщиком из Питера).

Бафомет, так Бафомет!

Весь день Стрельцова сидела за инструментом в мрачном состоянии, и мысленный голос Эдика твердил ей в уши: «Напиши песню! Напиши песню! Напиши песню!» У Катьки были уже песни, и они неплохо шли в клубах, но сегодня она поняла, что это — не то.

Ну ничем они не отличаются от всего того, за что проплачено толстопузыми бизнесменами из бывших директоров и партийцев. И если она, Катерина Стрельцова, расчитывает на запись альбома, на такую запись, ради которой кто-то должен потратить немалую сумму денег, то эти песни должны стоить чего-то больше, чем подрыгаться под них в дансинге.

И правда! Катька поняла это — Эдик был прав.

Но чтобы написать такую песню, надо что-то… что-то особое. Что-то такое, чего Катька еще не знала. И это было за порогом ее понмания. Так, словно она была еще обезьяной, а ей предстояло заговорить по-человечески. Сказать первое осмысленное слово.

Она вспомнила, как Макся, когда ему исполнилось два года (Катька прибыла на краткую побывку), пытался мучительно расширить свой словарь каким-нибудь новым словом типа: «вава» — собака, «р-р-р-р» — машина. И Катька сечас чувствовала себя таким же младенцем. Ох, и корежило ее от этого! И жалко было себя, и злилась она, но — упрямая! — она ни за что не отступила бы. Хоть убей!

За стеной раздались голоса лабухов. Они громко орали: «Группа крови на рукаве!» И Катьке так и представилось, что Обор висит на Плесене, и они чем-то довольные, волочат друг друга по коридору.

Катька подумала: