Читаем Тайное дитя полностью

Я мог бы высказать Вам это при личной встрече, однако мне хочется изложить свои слова на бумаге, чтобы Вы увидели их написанными пером и чернилами и убедились в искренности моих намерений и подлинности моих извинений.

Вайолет, я предельно несправедливо поступил с Вами и, что еще важнее, с Вашим братом. Я так стремился оставить ужас войны позади, что не уведомил человека, заслужившего высшие награды и признание за акт исключительного мужества, в результате чего этот человек не получил звания героя, которого достоин. Вместо этого из-за нескольких ошибочных предположений со стороны высшего командования упомянутые награды и лавры героя достались другому, а тому не хватило силы характера во всеуслышание заявить об ошибке. В результате настоящий герой жил в безвестности, страдая от страшных ран, оставленных войной, а вор, укравший его жизнь и славу, годами незаконно наслаждался благополучием.

Тем героем был не кто иной, как Ваш брат Реджинальд Портер, а вором и трусом – я. Своим героизмом Портер спас жизнь мне и многим своим сослуживцам.

Чтобы полностью осознать зло, причиненное Вашему брату, мне понадобилось много лет и трагедия в собственной жизни. Никакими извинениями, никакими действиями, предпринимаемыми мною сейчас, мне не искупить вину за прошлое, но я сделаю все, что в моих силах, чтобы хоть как-то это компенсировать. Я позабочусь о том, чтобы оставшиеся дни жизни Вашего брата были наполнены радостью и он провел их с максимальным комфортом.

Все эти годы я оплачивал пребывание Реджи и уход за ним, но никакие деньги не смогут искупить моей вины. Я искренне раскаиваюсь в своем поведении не только по отношению к Реджи, но и к Вам, Вайолет. Я уже рассказал армейскому командованию печальную правду о себе и готов понести любое наказание, какое они сочтут необходимым. Я попросил их как можно скорее передать Реджи медали, которые он с честью заслужил.

Надеюсь, со временем Вы найдете в себе силы меня простить.

Искренне Ваш,

Перечитав письмо, Эдвард складывает лист. В это время дверь кафе распахивается и туда влетает Гарри Лафлин в шляпе набекрень и небрежно замотанном шарфе. Полы его пальто развеваются от быстрой ходьбы. Эдвард успевает убрать письмо в портфель.

– Привет, Лафлин, – говорит Эдвард.

Он встает, чтобы поздороваться с запыхавшимся американцем, приехавшим на встречу с европейскими евгенистами. Гарри пожимает протянутую руку.

– Привет, Хэмилтон, – хриплым голосом отвечает Лафлин.

Сегодня он необычно возбужден. У него наморщен лоб, а сам он выглядит так, словно не спал все выходные.