Тайная боль

I

Я опять встретил того же самого человека, в четвёртый раз. Он преследует меня всюду, я никогда не могу быть уверен, что он не вынырнет и не встретится со мной где-нибудь в самом неожиданном месте. Однажды в Христиании я встретился с ним в своей собственной комнате, он вошёл туда раньше меня, он стоял там, внутри…

Но позвольте мне рассказать с начала.

В первый раз я встретил его в Копенгагене. Это было на рождество, в 1879 году; я жил где-то в Кларебодерне.

Однажды я сидел один в своей комнате, — я помню ясно, что я сидел и переписывал какие-то ноты, и это мне стоило большого труда, так как я совсем плохо разбирал ноты, — как вдруг стучат в дверь, легко, совсем тихо, словно бы женской рукой; я кричу: «Войдите!» — и входит какой-то человек.

Мужчина лет тридцати, бледный, с мрачным взглядом, с узкими плечами, поразительно узкими плечами; перчатка у него только на одной руке.

Он снял шляпу, как только вошёл, его большие глаза не отрываясь смотрели на меня всё время, пока он приближался к тому месту, где я сидел и писал. Он извинился за то, что ворвался ко мне; он несколько раз видел, как я входил и выходил из пансиона, и ему показалось, что мы — старые знакомые. Не помню ли я его по Хельсингёру[1], по полицейскому участку в Хельсингёре?

Я никогда не бывал в Хельсингёре, это, должно быть, недоразумение…

Нет? Тогда, возможно, это было в Мальмё[2]. Да, он теперь ясно вспоминает, что он встречал меня именно в Мальмё…

Но я никогда не был и в Мальмё…

Он назвал ещё несколько мест, и каждый раз на мой отрицательный ответ он говорил: «Подождите! Я совершенно уверен, что мы встречались, не могу только вспомнить где». Наконец он назвал Христианию, и я допустил, что мы могли встретиться там. Он вселил в меня сомнения, я не мог поручиться за то, что действительно никогда не встречал его в Христиании.

— Впрочем, у меня нет к вам никакого дела, — сказал он, — мне просто пришло в голову приветствовать вас как земляка и старого знакомого.

Мы немного поговорили, мы ни о чём друг друга не расспрашивали, а говорили о совершенно безразличных вещах, которые теперь полностью исчезли из моей памяти. Я вспоминаю только, что его слова нередко можно было понять по-разному, за ними что-то скрывалось, и вообще этот человек произвёл на меня впечатление таинственного.

Когда он поднялся, чтобы уходить, он ещё раз попросил извинения за то, что пришёл, и сказал, между прочим, такие слова:

— Я очень скучаю, мне больше нечего делать. Иногда мне даже приходит в голову подурачить полицию, чтобы убить время; но это слишком легко и не занимает меня.

Говоря это, он имел совершенно серьёзный вид, однако я всё же принял это за шутку.

В дверях он обернулся, как будто внезапно что-то вспомнил, и пригласил меня прокатиться с ним вечером «ради старого знакомства». Сначала я отказался, сам не знаю почему, но через минуту я решил поехать с ним. Последнее, что он мне сказал, было то, что я не должен брать с собой денег. Осторожность никогда не повредит, я могу оставить деньги на хранение хозяину, сказал он. Я не очень это понял, но согласился и обещал ждать его в пять часов около «Лошади»[3].

Оставшись один, я ненадолго задумался об этом человеке и его словах, Я нашёл странным, что он пришёл ко мне. И почему он сказал это, о деньгах? Я был немного удивлён, но потом перестал об этом думать; во время путешествий люди так быстро сближаются, незнакомец меньше чем за час делается товарищем и другом. В назначенное время я был около «Лошади».

Погода была тёплая, и на улицах такая слякоть, что нам пришлось взять крытый экипаж; верх был поднят, и окна закрыты. Мы поехали в западную частью Копенгагена, мимо Ладегорен, по Ролихедсвай, мимо водокачки. На всём этом большом расстоянии мы почти не разговаривали; к тому же экипаж сильно тарахтел. Когда мы переехали через Грёндальский мост и приближались к Уттерслев-Маркен, незнакомец вытащил из кармана кусок верёвки и начал ею играть, пристально глядя на меня. В экипаже довольно темно, но я всё же хорошо вижу его и вижу также, что он делает. Мы сидим рядом на сиденье и наблюдаем друг за другом. Вдруг он говорит:

— Вы ведь не боитесь?

И в то же время подносит верёвку к самому моему лицу.

Я солгал, я сказал дрожащим голосом:

— Нет, чего же мне бояться?

Но я дрожал от страха и думал, не потянуть ли сразу за шнурок звонка, чтобы позвать кучера. Меня раздражало также, что он держал эту верёвку прямо у меня перед глазами, поэтому я поднялся и пересел на переднее сиденье.

Так мы едем некоторое время. Немного спустя он потупил глаза и медленно спрятал верёвку обратно в карман. Казалось, он что-то обдумывает. Вдруг он выпрямляется на сиденье, взволнованно указывает на окно экипажа и говорит:

— Смотрите, смотрите — там!..