Читаем Тайна сибирской платформы полностью

Я смотрел на сидящего рядом со мной человека, на его тронутую сединой голову, на его худое, аскетическое лицо, освещенное в ту минуту каким-то внутренним огнем, и мне вдруг стало необычно ясно, что этот человек только что раскрыл передо мной душу, только что рассказал мне всю свою жизнь. Он говорил порой, может быть, скучно, однообразно, слишком вдавался в специальные вопросы, но он поведал мне все свои страсти, всю свою любовь и всю свою ненависть.

И если во время этого длинного рассказа я удивлялся, как может он помнить столько фактов и событий, то теперь я перестал удивляться, ибо все рассказанное было лишь незначительной частью того, чему этот человек посвятил свою жизнь.

А геолог Давыдов продолжал читать стихотворение поэта Исаковского:

Уже потом, много дней спустя, вернувшись из Якутии в Москву, я часто вспоминал ту байкальскую ночь как одно из самых сильных впечатлений своей жизни. И всякий раз вспоминался мне голос Николая Ивановича Давыдова, ставший твердым и резким, когда он читал последние строки стихотворения:

…Мы уезжали с Байкала в Иркутск только на следующее утро. Был ранний час. На улицах поселка Лиственничного не было ни души. Мокрая от свежей росы, остро пахла черемуха. Байкал, спокойный и величественный, мирно дремал в колыбели гор.

Машин на Иркутск не было, и мы решили идти до города пешком. Мы срезали себе по толстой палке и, опираясь на них, как заправские пилигримы, вышли из Лиственничного.

На противоположном берегу Ангары мигали и гасли в предрассветном тумане огни железнодорожной станции Байкал.

— Смотрите, смотрите, — неожиданно взял меня за руку Николай Иванович.

Еще не видя поднимающегося за горами солнца, мы оказались свидетелями изумительной картины: по небу и по озеру, сходясь у горизонта, плыли две зари.

— Такого вы больше нигде в целом свете не увидите, — сказал Давыдов. — Только байкальская вода с ее зеркальной прозрачностью может вот так отражать небо.

Я стоял и не в силах был тронуться с места — так прекрасно было это чудо природы.

— Пойдемте, — сказал Николай Иванович, — а то на самолет опоздаем.

Мы быстро двинулись по дороге, но Байкал еще раз остановил нас великолепным зрелищем. Из каменных ворот Ангары на озеро выплывали огромные причудливые клубы тумана. Они были похожи на большие белые парусные корабли, на сказочные каравеллы из рассказов Александра Грина.

Все дальше и дальше уходили мы от устья Ангары, а белые каравеллы все плыли и плыли через Байкал. Бесшумно, построившись в кильватер друг другу, скользили они над озером-морем и, не достигая противоположного берега, таяли в лучах показавшегося из-за гор солнца.

Дальше в Якутию я летел один. Неотложные «алмазные» дела задержали Николая Ивановича Давыдова в Иркутске.

Сделав круг над спящим городом, наш ЛИ-2 лег на курс. Проплыла под крылом голубовато-зеленая Ангара, перечеркнутая желтой стрелкой перемычки Иркутской ГЭС, где-то на далеком юго-востоке угадывался клубившийся туманами серп Байкала.

В квадратное окно-иллюминатор было видно, как на востоке, просвечиваясь между вытянувшимися над горизонтом серыми слоистыми облаками, разгорался рябиново-песчаный пожар зари. Где-то совсем далеко — может быть, над островом Сахалином, а может быть, уже над Сихотэ-Алинским хребтом — на нашу землю вступало солнце.

Надо сказать, что в Сибири все явления природы, связанные с жизнью неба, почти всегда бывают очень красивы. Наверное, объясняется это необыкновенным раздольем сибирского неба, необозримостью просторов этого могучего края. С высоты трех тысяч метров, на которую забрался наш самолет, эта величественная бесконечность была еще бесконечнее, и поэтому восход солнца здесь, между небом и землей, выглядел непередаваемо чудесно.