От удивления Урицкий привстает с места. Правою рукой он опирается на стол. Левая рука в перстнях медленно проводит по рыжей голове. Он подается вперед. Он удивлен и ошеломлен. Я весь напрягаюсь в последней решимости казаться равнодушным.

Урицкий раздельно, словно ничего не понимая, растерянно, со скрытой злобой выдавливает из себя:

— Как так? Вы знали, что он — агент Фрони? И вы с ним работали?

— Да.

— Почему же вы не донесли мне? Значит, вы с ним заодно?

Я прошу:

— Разрешите встать.

Я прохаживаюсь по огромному, великолепному ковру взад и вперед, потом останавливаюсь пред Урицким и сам задаю ему вопрос:

— Скажите, товарищ Урицкий, кто я такой? Вы знаете?

— Знаю.

— Я был секретным сотрудником главного штаба. Как вы думаете, мог я в этой должности не хранить секретов?

Урицкий слушает меня с напряженным вниманием. Я продолжаю:

— Я не только знал, что Леонтьев — агент Фрони, но я был этим очень доволен. Посудите сами: наши враги сами идут в наши сети, а я этому препятствую. Леонтьев их заманивает, и я иду и выдаю его. Разве это возможно? Мне, как, конечно, и Леонтьеву, нужно было прежде всего использовать этих заговорщиков…

Я пожимаю плечами:

— Хорош бы я был секретный сотрудник, если бы сообщил об этом даже вам! Ведь это значило сорвать дело на половине.

И заканчиваю:

— Интересно, как бы вы поступили на моем месте, товарищ Урицкий?

Урицкий медленно и тяжело опускается на стул, повертывает голову к окну и долго сопит.

— А знаете, вы — талантливый человек!..

В голосе его слышится не то ирония, не то признание. Он доканчивает с усмешкой:

— Я многое дал бы, если б вы стали… моим сотрудником.

Следователь перебил его:

— Как вы относитесь к рабоче-крестьянской власти?

— Это показывает моя работа.

— Вы — партийный или беспартийный?

Тоном, в котором чувствуется пренебрежение к незначащему вопросу, я отвечаю:

— После того, что я сделал для рабоче-крестьянской власти, совсем неважно — партийный я или нет. Может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, что, если бы я был даже партийным и не сделал того, что я должен был сделать, это было бы гораздо хуже…

— Что еще вам известно о Леонтьеве?

— Ничего… Знаю только, что он всегда был ярым сторонником советской власти… по крайней мере, так мне казалось.

Следователь потер руку об руку, откинулся на спинку кресла, — очевидно, допрос был окончен.

У меня пронеслось:

— Вот. Наступило! Что будет сейчас?

Сладким, ласковым и подлым голосом заговорил Урицкий:

— Дорогой наш товарищ Брыкин! Хотя вы стоите, конечно, вне всяких возможных подозрений, вы все-таки можете нам еще понадобиться и — кто знает? — даже очень скоро, и мне искренне не хотелось бы с вами расставаться. Поэтому я готов вам предложить остаться у нас…

Он позвонил. Тотчас же послышался стук в дверь. Урицкий сказал:

— Войдите!

Весь в желтой коже, с наганом за поясом, высокий, черный, сухощавый комендант чека вытянулся, ожидая приказания. И Урицкий его отдал:

— Товарищ комендант, будьте добры, препроводите моего дорогого знакомого, товарища Брыкина, в кабинет № 7.

Я встал и поклонился. И они тоже ответили поклоном. Вежливость необыкновенная! В эту минуту мы были похожи на прощающихся джентльменов, только что окончивших важный деловой разговор.

Не проронив ни слова, мы шли с высоким черным человеком по коридорам, по лестницам, встречали людей и, наконец, остановились пред запертой дверью.

Комендант любезно объявил:

— Вот и ваши апартаменты!

На двери чернела цифра «7», и по коридору около камеры медленно расхаживал часовой.

Комендант щелкнул ключом, дверь отворилась — в камере стоял арестованный.

— Входите, — предложил комендант.

— Я не войду.

Меня охватило упрямство. Я почувствовал прилив тихого бешенства; в эту последнюю минуту, отделявшую меня от неизвестности, от неволи и заточения, я с нечеловеческой жадностью, с животным упорством хватался за мою уходящую свободу.

Едва ли ясно понимая, что я говорю, что делаю, я громко заявил:

— Я не арестован. Я занимаю пост повыше вашего. Я — не обвиняемый и даже не подозреваемый. Я никуда не сяду. Я — секретный сотрудник.

Пораженный комендант смотрел на меня широко раскрытыми глазами. С минуту помявшись, он решился:

— Ну что ж, пойдемте.

И опять теми же лестницами, теми же коридорами, по тому же пути мы вернулись в приемную…

XXI. В западне

В приемной я сажусь. Около меня незаметно становится человек. Это сторожит меня чекист. Я оглядываю комнату, она все еще полна, все то же выражение лиц, все то же волнение, та же боязнь — ее даже не скрывают.

Комендант возвращается:

— Ну, пойдемте.

На этот раз я слышу в его голосе гораздо больше уверенности. Очевидно, Урицкий отдал решительные приказания. Мы снова бредем тем же путем. Машинально передвигаю ноги. Все равно!

Через минуту за мной запирается дверь одиночной камеры. Она невелика, грязна, темновата. Я рад, что нет яркого света. Так спокойней! Я приказываю себе забыть обо всем, ложусь, смотрю на потолок.

Около кровати, под окном — стол, напротив — дверь, в ней — заслоненное отверстие. На тюремном языке оно называется «глазок». Через него всякий может наблюдать за мной.