Читаем Тайгастрой полностью

Его остановили перед мешком, набитым зерном, и пытались стянуть широкие солдатские штаны. Беспалько рванулся. На него накинулось человек шесть солдат. Он отбросил от себя двоих рывком плеч, остальные подмяли его, ударив по ногам коваными башмаками. Беспалько повалился. На голову его задрали рубаху, двое бесстыдно оттянули штаны. В воздухе блеснул шомпол. Удар пришелся мягко, будто по круто замешанному тесту. Но, видно, немцам что-то не понравилось в том, как лежал Беспалько. Они насели на голову, на ноги, потянули кверху связанные руки. Новый удар. И еще. Беспалько свернулся, как если бы тела коснулись чем-то раскаленным. Потом глухо застонал сквозь сжатые челюсти. Уже кожа на спине превратилась в кровавые лохмотья и голос истязуемого перестал быть слышен, а удары не прекращались.

Толпа закричала...

Беспалько оттащили с мешка в сторону и бросили, лишенного чувств, на росную траву. Вторым повели благообразного старика...

И вдруг случилось самое страшное... Радузев увидел, как из пригорода вывели на дорогу кузнеца Бляхера... За конвоем бежала многочисленная семья его, хватая солдат за руки. Солдаты отбивались прикладами. На одну минуту кровавая экзекуция на лугу приостановилась.

Когда кузнеца подвели к коменданту, старуха, жена кузнеца, упала на колени и обняла желтые, хорошо вычищенные краги майора. Комендант брезгливо отпихнул женщину. Старика повели к столбу, которого Радузев прежде не заметил. Тонкая веревка, обмотанная вокруг столба, отделилась и заколебалась на перекладине. Радузев вспомнил свое посещение старика, его добрую улыбку, его мягкость и чистоту. «Заходите...» сказал он в тот раз.

И вдруг жена кузнеца заметила Радузева.

— Господин!.. Я же вас на руках держала...

Больше она ничего не могла выговорить и упала.

Радузев подбежал, поднял женщину, посадил на землю.

— Успокойтесь... Прошу вас... Не надо... Я попрошу коменданта... Я сделаю все, что в моих силах...

И он пошел к коменданту.

— Господин майор, этот старик ни в чем не повинен... Он чист и честен. Я прошу вас... Я умоляю вас, как офицер офицера... Честью офицерской умоляю вас...

Майор презрительно посмотрел на Радузева и повернулся к нему спиной.

Старуха встала. Никто не знал, что собирается она делать. Шаги ее были ровны и замедленны. Она поднялась на возвышение, где стоял комендант, — все расступились перед почтенной женщиной, на лице которой было высокое благородство и душевная красота, даже комендант сделал шаг навстречу, — и вдруг ударила майора по лицу...

Он на секунду растерялся, а она плевала ему в лицо, плевала кровью, кусала всех, кто пытался схватить ее, — одна, охваченная яростью и мщением, мать многочисленных детей, старая женщина.

Этого было достаточно, чтобы поднялись остальные. Толпа хлынула на солдат, стала отнимать винтовки.

— Огонь! Огонь! — кричал Чаммер хриплым от возбуждения голосом, стреляя в толпу из «парабеллума». Челюсть майора дрожала, как если б подвешена была на проволоке. Застрочили с двух сторон пулеметы. Солдаты стреляли до тех пор, пока не свалили всех, кто не успел убежать в село или укрыться в камышах речонки.

При первых выстрелах и криках Радузев, заткнув уши, бросился в усадьбу. Как офицер, он понимал, что восстание крестьян на лугу не могло привести даже к временной победе, но как человек он чувствовал, что обязан был вмешаться и погибнуть вместе с остальными. Этого требовал простой долг человека, который не мог позволить, чтобы на его глазах повесили ни в чем не повинного старика, затоптали солдатскими сапогами старую женщину или подвергли безжалостной порке крестьян только за то, что они защищали свое добро, свое достоинство.

Но так сталось... Он не вмешался. Трусость? Жалкая привязанность к жизни? Неверие в то, что смерть его принесет кому-либо пользу, что кто-либо поймет его душевное движение? Но разве важнее то, что подумают о нем другие, а не то, что он подумает сам о себе? Ведь он пытался жить своими собственными законами и, значит, собственными законами должен был судить себя. Нигде и ни в чем он не мог найти оправдания тому, что случилось. «Я не отвечаю за других, как другие не отвечают за меня. Но чтобы жить, надо верить в то, что твое существование имеет какой-то смысл. Даже насекомое, живущее в глухой щели дровяного сарая, вероятно, выполняет какую-то функцию в сообществе живых организмов».

Он опустился до самого дна той пустоты, в которой хотел жить. Дольше жить так было невозможно. Пока он принимал решение, Игнатий готовил корзины, старик Радузев что-то упаковывал, складывал, отбирал.

Приходили вести, что наступают партизаны, еще немного — и они будут здесь. Комендант запретил населению появляться на улицах Престольного позже шести часов вечера. На окраине и в центре города немцы заложили пулеметные гнезда. В округе участились поджоги, нападения на офицеров, на воинские и товарные поезда. Фронт придвинулся вплотную, и линия его проходила через каждое село, через каждый город, через улицу, переулок, дом.