Читаем Сыщик и канарейка полностью

Неуверенно, словно впервые, мертвец кивнул. Я с беспокойством заметил, что его вновь начала бить крупная дрожь. Понимая, что отпущенное нам время в этот раз ничтожно мало и уже близится к концу, я повернулся к полицейским.

– Задавайте свои вопросы. Быстро!

– Где документы, Яндра? – инициативу перехватил мистер Конрад.

Лицо мертвеца исказила гримаса ужаса. С большим трудом он открыл рот и попытался что-то сказать.

– Он… – прохрипел Хевель. – Он придет…

– Где планы, Яндра?

– Он… Деньги… Я должен… Придет…

Хевель издал странный булькающий звук. Его голова запрокинулась назад, стучась о деревянную поверхность стола.

– Кто придет?

– Але… – скорее выдохнул, чем произнес Хевель.

Его затрясло. Снова мы стали свидетелями той жуткой пляски, которая сопровождала его возвращение в наш мир. Наконец конвульсии остановились, и Хевель издал свой последний вздох. На его лице застыла издевательская усмешка, левый глаз был запрокинут так, что виднелся только белок, правый все еще смотрел на меня. Я отключил фонограф и накрыл тело простыней.

В лаборатории стояла тишина. Брэмли, бледный как полотно, отвернулся от стола и принялся пристально всматриваться в небольшое окно под потолком. Мистер Конрад стоял с брезгливым выражением на лице. Что же до Эйзенхарта, то впервые на моей памяти он молчал. Только Максим спокойно записывал что-то в лабораторный журнал.

– Пятьдесят восемь секунд, – первым тишину нарушил коллега.

После его реплики все присутствовавшие пришли в себя.

– Вы можете это повторить? – спросил мистер Конрад.

– Нет, – ответил я. – Дальнейшие попытки ни к чему не приведут. Вирд дает только один шанс.

Полицейский в сером пальто задумался.

– Мне нужна фонограмма. Я хочу знать, что Хевель пытался сказать перед… последней смертью. И его вещи. Все, включая одежду.

Когда я отдал ему валик со звукозаписью, он обратился к Эйзенхарту:

– Детектив, заберите их. Встретимся завтра в управлении.

Не попрощавшись, мистер Конрад аккуратно прикрыл за собой дверь и ушел. Я понял, что забыл попросить его вернуть на кафедру копию записи, но было поздно. Эйзенхарт сжалился над Брэмли и попросил его проводить Мортимера наверх, взять документы на Хевеля. Мы остались одни.

– Ваши эксперименты всегда заканчиваются так плодотворно, доктор? – поинтересовался Эйзенхарт, без спроса закуривая сигарету.

– Практически, – я просмотрел записи, сделанные Максимом в журнале, и поднял на Виктора глаза. – А иначе почему, вы думаете, полицию редко интересует танатология?

– Да уж, подбросили вы мне работенку, – улыбнулся он. – И яснее ничего не стало… Впрочем, все это ерунда.

Он нахально стряхнул пепел в лоток для инструментов и надел шляпу.

– Увидимся в четверг, как всегда? – напомнил он мне про еженедельный семейный обед у леди Эйзенхарт.

– Подождите! – окликнул я детектива. Тот обернулся на мой зов. – В каком именно отделе служит мистер Конрад?

В глазах Виктора промелькнула непонятная усмешка.

– В политическом.

Доктор

Вопреки ожиданиям, следующая моя встреча с Виктором произошла не в четверг. Вечером вторника я возвращался в общежитие. Гетценбург к тому времени уже уснул: торговцы закрыли витрины магазинов железными рольставнями, город погрузился в оранжевый полумрак уличных фонарей. Одна за другой улицы опустели, немногочисленные прохожие спешили разойтись по домам. Имелась в этом какая-то прелесть, свойственная провинциальным городам, – в столице, сверкавшей круглосуточной иллюминацией, даже посреди ночи невозможно было оказаться одному: смех, музыка, запахи еды с уличных жаровень становились такими же спутниками, как и тысячи бессонных горожан. Гетценбург же после заката вымирал, превращаясь в монохромную фотографию из путеводителя.

Я прошел половину пути от парка до кампуса, когда мою прогулку прервали. Из тени деревьев выступил парень в одежде рабочего и намеренно преградил мне дорогу. Надвинутое на глаза кепи скрывало лицо, но поза не вызывала сомнений в его намерениях. Я оглянулся: сзади из темноты появилась рогатая фигура, перекрывая мне путь к отступлению. Скверно. Перехватив поудобнее трость, я позволил им приблизиться.

– Боюсь, у меня нет с собой денег, джентльмены. Разве что вы удовлетворитесь десяткой.

Первый из бандитов подошел ко мне и, схаркнув, поинтересовался:

– Где флеббы, док?

«Док». Значит, не случайное нападение. Я нахмурился. За спиной уже слышалось дыхание его напарника.

– Простите, но я не понимаю.

Чистая правда: говор жителей Гетценбурга было нелегко расшифровать. Тут не только разговаривали на имперском с сильным акцентом, но и щедро смешивали его с леммом, старым языком острова. Что уж упоминать о местной воровской латыни… Впрочем, я сомневался, что, даже понимая, ответил бы.

Удар правой – слишком сильный для нормального человека – сбил с моего носа очки. Синие стекла звякнули о мостовую. Я поморщился: завтра на работе придется выдумывать объяснения синяку под глазом.

– Фиганта из себя не строй, – почти ласково посоветовали мне. – Бумаги, док. Где они?

– Не знаю, о каких бумагах вы говорите.