Читаем Сыновний зов полностью

Вон Осяга с Витькой на наковальне ловко загнули и склепали головку к бомбе, посадили на заклепки трубу посередке. Что осталось? Приклепать головку-конус к самой бомбе, засыпав сначала битым чугуном и гальками нутро бомбы. Порох насыплем в трубу сквозь дырки задней стенки. Когда заколотим тихонько пистоны в гнезда, тогда белой глиной печатными буквами напишем на боках «Юровская бомба». Получай, Гитлер!

А все же страшновато как-то глядеть на свою бомбу. Была печка — и нету ее! Хоть и порох не насыпан, и пистоны в жестяной банке на окошке кузницы, однако боязно, не по себе — вдруг как рванет и вместе с кузницей улетим в воздух?! Страшно… Но вспомнится, как ревели у Холмовых, как причитали чуть не в каждой избе, и страх перед бомбой проходит. Нет, не разорвется она здесь, ее сбросят наши летчики на немцев…

Как дома, хозяйничали мы в кузнице, и потому не слыхали, когда открылась дверь и на ступеньках очутились посторонние люди. Учуял я табачный дым, обернулся на дверь и выпустил кольцо с ремнем. Мехи с хрипом, «выдохнули» воздух на угли и «замолчали». Ребята тоже перевели взгляды на дверь и… оторопели. Там, на верхней ступеньке лесенки, сидели бригадир Павел Егорович и председатель колхоза Александр Федорович. Они, видимо, того и ждали, чтобы мы сами их заметили.

Первым, припадая на правую ногу, спустился председатель, следом за ним бригадир. Оба пришли с фронта по ранениям и все еще не поправились от ран. У Павла Егоровича левая рука, как висела на черной повязке, так и висит второй уже месяц. Теперь не бомба пугала, а они, колхозное начальство, фронтовики. И деру не дашь, двери-то одни у кузницы…

— Это что же будет? — слегка ткнул деревянной клюшкой в бок бомбы Александр Федорович, а бригадир присел на корточки и молча рассматривал наше изделие.

— Бомба, — прошептал Витька.

— Юровская, — насупился Осяга. Он-то переживал больше нас: ведь не кто-то другой, а он и обнадежил всех, будто председатель вернется из района только завтра.

— Смотри-ко, Александр, а и вправду ведь бомба! — нарочно громко подтвердил Павел Егорович. — Только без стабилизаторов, и одно непонятно: как она взорвется и чем поразит живую силу противника?

— Как, как! — осмелел Осяга и протянул испачканную бумажку с нарисованной бомбой.

Председатель поднес ее к лампе и стал разглядывать рисунок. Осяга, не дожидаясь вопросов, объяснил бригадиру, как она взорвется и чем угостит фашистов. Да так, чтобы и Александру Федоровичу было слышно.

— Значит, бомба? — снова переспросил председатель, когда Осяга замолчал. — Значит, за погибших юровчан помогаете фронту? Ясно, ясно.

Александр Федорович опустился на толстый чурбан, скрутил цигарку и кивнул на бомбу:

— Так-то оно так, гаврики, да не эдак! Железяка ваша скорей всего бухнула бы здесь, в кузнице, а не на фронте. Начали бы пистоны заколачивать, схлопал бы один — и готово! А настоящая бомба не ружейным капсулем взрывается и не дымным порохом начиняется.

— И не из листового железа они делаются! — добавил Павел Егорович.

— Нет, ребята! — продолжал председатель. — Ваша бомба совсем другая, а не эта! Какая? Хорошая учеба в школе — раз! Помощь матерям дома — два! Колхозная работа — три!

— Вот ты, Ося, что делаешь днями?

— Жеребят пасу, конюху Ивану Матвеевичу пособляю, — сказал Осяга.

— Молодец! А ты, Витя?

— С дедушкой в кузнице.

— Хорошо! Ну, а колоски осенями все собираете — это я знаю, пшеницу пропалываете — тоже знаю. От домашней работы, надеюсь, никто не лытает? Ага, по глазам вижу — никто не отлынивает. И выходит поэтому, что каждый из вас помогает фронту и тем, кто на заводах делает бомбы. Настоящие бомбы! Договорились?

Председатель встал с чурбана, устало зевнул и улыбнулся:

— Пора по домам, ребята! Нам с Павлом перед завтрашним наступлением на сенокос малость вздремнуть полагается. Да, порох и пистоны не забудьте, а то попадет от матерей. Бомбу куда? Если не жалко, то есть у меня мысль. Петро Степанович сделает добрую печку из нее, а вы подарите печку Холмовым. Согласны?

— Согласны, согласны! — откликнулись мы все одновременно. Как ребятам, а мне стало совестно: кто-кто, а я же знал, что у Холмовых железная печка изгорела до дыр, угли зимой то и дело из нее на пол выпадывают и половицы под печкой сплошь испятнаны. Как только пожара не случилось у них?!

Я прихватил порох и пистоны, свернул от кузницы в свой заулок и без оглядки фуркнул мимо пустого дома Мастеровых на углу.

Бабушка поджидала меня и двери на запорку не закрыла. Она услыхала, когда я заскочил в ограду, и подсветила лампу, я закрыл воротца калитки и двери сенок.

— Вон, Васько, поешь-ко простокишки с калабашками, — показала она на столешницу напротив печи. Но разглядела что-то и ахнула:

— Ты чо же, Васько, по баням что ли лазил? Гли-ко, весь в саже?!

— Не, бабушка, в кузнице робили! — кинулся я к рукомойнику.

— Чево вы там робили?