Читаем Сыновья Ананси полностью

В доме стоял плотный и тяжелый запах фиалок. У тетки Толстяка Чарли Аланны в сумочке всегда валялась пачка фиалковых леденцов, но даже пухлый ребенок, обожающий сладкое, покусился бы на них только в случае, если у него не было выбора. Запах в доме стоял такой же, как у тех леденцов. Толстяк Чарли двадцать лет о них не вспоминал. Интересно, выпускают ли еще такие леденцы. Хотя непонятно, зачем их вообще было выпускать…

– Она в конце коридора, – сказала миссис Бустамонте и остановилась, указав ему, куда идти. Толстяк Чарли прошел в спальню миссис Данвидди.

Кровать у нее была небольшая, но даже в ней миссис Данвидди выглядела, как кукла-переросток. Она была в очках, а над ними, как понял вдруг Толстяк Чарли, прежде такого не видевший, красовался ночной чепчик – пожелтевшая круглая шапочка в кружевах. Миссис Данвидди лежала на горе подушек с открытым ртом и коротко всхрапнула, когда он вошел.

Толстяк Чарли кашлянул.

Миссис Данвидди приподняла голову, открыла глаза и уставилась на него. Затем она ткнула пальцем на ночной столик у кровати, и Толстяк Чарли взял с него стакан с водой и передал ей. Стакан она схватила обеими руками, как белка орех, и прежде чем вернуть его Толстяку Чарли, сделала долгий и медленный глоток.

– В горле пересохло, – сказала она. – Знаешь, сколько мне лет?

– М-м-м, – он подумал, что верного ответа на этот вопрос не существует. – Не знаю.

– Што четыре.

– Невероятно. Вы в такой отличной форме. В смысле, это удивительно…

– Заткнись, Толстяк Чарли.

– Извините.

– И не извиняйся передо мной, как пес, которого отчитывают за то, что нагадил на кухне. Голову держи выше. Смотри миру в лицо. Понял?

– Да. Простите. В смысле, да.

– В больницу хотят увезти, – вздохнула она. – А я им, мол, когда тебе што четыре, ты заслужила право умереть в собственной постели. На этой кровати в незапамятные времена я детей делала, и рожала, и будь я проклята, если умру где-нибудь еще. И вот еще что…

Она умолкла, прикрыла глаза и глубоко и медленно вдохнула. Толстяк Чарли было подумал, что она опять уснула, но тут ее глаза открылись, и она произнесла:

– Толстяк Чарли, если кто-нибудь спросит, хочешь ли ты дожить до шта четырех, откажись. Все болит. Все. Даже те органы, которых еще не обнаружили.

– Буду иметь в виду.

– И не перечь тут мне.

Толстяк Чарли посмотрел на маленькую женщину в белой деревянной кровати.

– Мне извиниться? – спросил он.

Миссис Данвидди виновато отвела взгляд.

– Я плохо с тобой обошлась, – сказала она. – Когда-то давно я плохо с тобой обошлась.

– Я знаю, – сказал Толстяк Чарли.

Может, миссис Данвидди и умирала, но она метнула на Толстяка Чарли такой взгляд, что будь на его месте пятилетний ребенок, он бы непременно расплакался и стал звать маму.

– Что значит «я знаю»?

– Я разобрался, – сказал Толстяк Чарли. – Может, не во всем, но разобрался. Я ведь не дурак.

Она хладнокровно изучала его сквозь свои толстые линзы.

– Не дурак, – сказала она. – Это правда. – И протянула шишковатую руку. – Дай мне воды. Уже лучше.

Она пила маленькими глотками, макая в воду багровый язычок.

– Хорошо, что ты сегодня приехал. Завтра весь дом заполнят горюющие внуки и правнуки, будут уговаривать меня умереть в больнице, подлизываться, чтобы я им что-нибудь оставила. Совсем меня не знают. А всех своих детей я пережила. Всех.

– Вы расскажете о том, как плохо со мной поступили? – спросил Толстяк Чарли.

– Не нужно тебе было разбивать мой зеркальный шар в саду.

– Я и сам это понял.

Он вспомнил. Так вспоминаются вещи из детства: частью воспоминание, частью – воспоминание о воспоминании. Он побежал за теннисным мячом во двор к миссис Данвидди, а оказавшись там, схватил из любопытства зеркальный шар, чтобы увидеть в нем свое лицо, огромное и искаженное, и, не удержав, уронил на каменную дорожку, и тот разлетелся на его глазах на тысячу мелких осколков. Он вспомнил сильные старческие пальцы, схватившие его за ухо и затащившие в дом…

– Вы прогнали Паука, – сказал он. – Так ведь?

Челюсть у нее отвисла, как у механического бульдога.

– Я совершила изгнание, – кивнула она. – Не думала, что все так сложится. В те времена все понемножку владели магией. У нас не было всех этих DVD, мобильников и микроволновок, но мы все же много в чем понимали. Я просто хотела тебя проучить.

Ты так о себе воображал, такой был озорник, так огрызался и грубил. Так что я вытянула из тебя Паука, чтобы преподать тебе урок.

Толстяк Чарли расслышал каждое слово, но не мог понять смысл.

– Вы вытянули Паука?

– Я вырвала его из тебя. Всю эту хитрость. Всю эту безнравственность. Всю эту порочность. Все! – вздохнула она. – Моя ошибка. Никто не предупредил меня, что колдовать против таких, как, э-э-э, твой папаша, чревато. Все срабатывает намного сильнее. – Еще глоток. – Твоя мать так в это и не поверила по-настоящему. Но этот Паук, он хуже тебя. Твой отец никогда не говорил об этом, пока я не прогнала Паука. И даже тогда все, что он сказал, было: если ты не сможешь это исправить, ты – не его сын.