Читаем Сын Сарбая полностью

…И вот теперь он один-одинешенек в зеленой ложбине среди высочайших хребтов. Он стоит на скале, скрестив руки, — командующий коровьего войска, повелитель рыжих, черных и пятнистых жвачных парнокопытных, перерабатывающих траву в молоко. У командующего нет в руках никакого оружия. Ни винтовки, ни сабли. Даже кнута у него нет и хворостиной он не запасся. Здесь, на высоте в три с лишним тысячи метров, на альпийских лугах, ничто не беспокоит животных. Солнечные лучи не так сильно палят, чтобы коровы искали тени, нет тут ни бычьего овода, ни слепня. Другое дело внизу, в предгорьях. Там скот от жары теряет аппетит, лезет в воду, убегает под защиту деревьев. Там кругом посевы — и пшеница и ячмень. Только отвернется пастух — и скотина уже забралась на поля. А то залезет в сад или в огород; не дай бог, теленок проглотит картофелину — может задохнуться. Вот уж хлопот так хлопот! На джайлоо пастух учится спокойствию и созерцательности. Думать и смотреть учится, радоваться жизни в одиночку… Как же так? Чему тут радоваться? Нельзя забывать, какой это труд — быть одному, совсем одному с утра до заката. Бродить понемногу туда-сюда, понемногу петь, иногда кувыркаться. А что еще? Можно к коровам подойти, похлопать одну, другую. Сказать им несколько слов без всякой надежды на ответ.

Скучно, да? Тринадцатилетнему мальчишке, только что расставшемуся со школьными товарищами, ой, наверно, как скучно!

А вот и нет! Ничуточки не скучно Дардаке. Наверно, в крови у киргиза-горца способность к долгому одиночеству, к молчанию или к легкой одинокой песне. Часто и без слов поет пастух, звуками выражая красоту, питающую его глаза, его душу и даже тело. Это правда, что даже телом воспринимает чувствительный горец вечно меняющуюся красоту горной природы. Стоит пройти сто шагов и повернуться, горы открываются по-другому. Вот на далеком леднике, отразившись в талом озере, как бы расплющился солнечный луч. Справа открылась ощетинившаяся лесом гора и, как страшный зверь, смотрит на тебя красным каменным глазом. От такого взгляда дрожь пробегает по коже и весь холодеешь. Поднимешься на холм и видишь: две снеговые вершины, как два белоголовых старца, склонились друг к другу и шепчутся о тебе. Попробуй прислушайся — они сейчас же закроются тучей. Да и сами тучи-туманы, разве похожи они на те, что видны из долины? Тут они, рядом, совсем близко. Белые, и черные, и пятнистые, и светло-прозрачные, как пушок младенца или борода аксакала.

Дардаке был не самым лучшим учеником в классе, но книжки он любил, хотя и не мог долго читать — ему не хватало усидчивости. И все же книжки и учителя придали его уму и его зрению способности, каких не было у его предков, даже у отца, хотя отец много ездил и многое видел.

Бродя со стадом коров по травянистым склонам Ала-Тоо, Дардаке ощущал окружающий мир не только как пастбище для скота. Травы, кусты и деревья жили сами по себе и для себя. Он вглядывался в их жизнь. Он мог лечь на живот и часами наблюдать, как паук, переползая с травинки на травинку, плетет свою сеть, как оса прогрызает отверстие в камышинке, чтобы построить в ней свой дом, как тонкий, похожий на зеленую палочку богомол своими лапками-крючьями захватывает жирного кузнечика и безжалостно пожирает его живьем. Мальчик своими черными внимательными глазами следил за выводком горных куропаток — кeкликов, как они вслед за матерью то выскакивают на чистое пространство, то снова прячутся в кустах барбариса. Он слышал, как вдруг поднимался громкий шорох, писк и перебранка разных птичек на опушке горного леса, и, взглянув на небо, сразу понимал: тень беркута скользнула по земле и, учуяв опасность, переполошились мирные птицы. Он видал живой след — колышущуюся траву — и понимал, что змея только что здесь проскользнула… Все это замечали и до него, все пастухи умели это видеть, но Дардаке с помощью книг и школы научился понимать отдельные движения и шорохи, как общую жизнь земли. Его предки видели только то место, которое лежало перед их глазами, а Дардаке умел видеть себя в сердце Тянь-Шаня, на хребте Терскея, и понимать, как расположен вокруг него весь другой огромный мир с его странами и городами. Иногда он взбегал на самую верхнюю часть холма и карабкался на скалу, чтобы, осмотрев свои бесчисленные владения, свои обледенелые горы и зеленые холмы, свое синее небо, свои черные леса, своих птиц и зверей и, конечно же, свое стадо, крикнуть вдаль всем людям:

— Я здесь! Эй, люди в кыштаках и городах за горами, я, Дардаке-Ракмат, сын Сарбая, здесь, на холме! Не бойтесь, я не забываю о вас!