Читаем Сын погибели полностью

Содержатель крупнейшей в Аахене ювелирной лавки, родители которого много лет назад бежали из Ломбардии после захвата ее норманнами, как и большинство беглых ломбардцев, почитал себя подданным императора ромеев и потому, увидев грамоту с печатью Комнинов, склонился в нижайшем поклоне, предоставляя в распоряжение знатного вельможи весь свой товар.

— Ну да, — ответил он, недоумевающе глядя на Симеона Гавраса, — я и доставил такие украшения.

— Ты, должно быть, не понял меня или же не почитаешь василевса? Что это? Разве это огранка? Разве это сапфиры? А золото — где ты видел такие грубые узоры?

— Не извольте гневаться, мой господин, — развел руками ювелир. — Здесь такие узоры повсюду, и смею вас заверить, как свидетельствует мой богатый опыт, всякая дама — будь то герцогиня, или даже королева Богемии — почтет за честь надеть это богатое ожерелье.

Он замолчал, что-то обдумывая:

— Ну, может, за исключением добрейшей герцогини Швабской. Она воистину понимает толк и в золоте, и в каменьях. И то сказать, с момента своего прибытия в Аахен она трижды заезжала в мою лавку и трижды мы много говорили о красоте, тайных свойствах камней и металлов, но, увы, еще ни разу она не почтила меня покупкой. Хотя, как известно, ее муж — наш храбрый герцог Конрад — совсем не скуп.

— Может, она просто не нашла в твоей лавке чего-либо, заслуживающего внимания?

— О нет, там есть ряд вещиц очень тонкой работы, которыми я могу гордиться.

— Почему же ты принес эту цепь?

— Если вы желаете сделать подарок госпоже Никотее, то…

— Какая разница. — Голос Симеона прозвучал неожиданно резко, почти злобно.

Не зная, чем вызвано раздражение аристократа, ювелир поспешил сменить тему:

— Я заверяю вас — всякая здешняя красавица будет счастлива получить такой подарок. Вот, ежели хотите, давайте так: отошлите это украшение, или же передайте его сами, и когда ваша дама вдруг откажется принять его, то я готов выплатить столько вашей милости, сколько эта цепь стоит.

— Хорошо, — усмехнулся Гаврас, — идет. Подай мне перо, чернила и пергамент.

Ювелир не заставил себя долго ждать, и спустя минуту Симеон выводил:

К моему несчастью, наша первая встреча произошла при обстоятельствах, заставляющих меня с болью в сердце вспоминать тот сладостный миг, когда я увидел вас впервые. Злая судьба коварно столкнула меня с вашим отцом, к коему в сердце я всегда был расположен и, невзирая на случившееся, расположен и поныне. Нижайше прошу вас принять мой скромный дар, чтобы этой малостью хоть немного загладить тот испуг, который причинила вам наша первая встреча.

Был, пребываю и остаюсь искренне преданный вашей светлости

— Песок, — скомандовал ромей и, подождав, когда высохнут чернила, опечатал свиток черным воском. — Пошли слугу к Адельгейде Саксонской, но помни о нашем пари.

Он бросил на стол несколько золотых монет.

— Мой господин, я всегда к вашим услугам.

— И вот еще. Видишь, слуги держат коня?

— Да, о блистательный дука. Прекрасный неаполитанский жеребец.

— Прекрасный… Пожалуй, всего твоего золота не хватит, чтобы купить такого.

— Быть может, — согласился ювелир. — Но к чему мне такой конь?

— Тебе — ни к чему. Пусть его также отведут ко двору Лотаря Саксонского, и пусть твой слуга передаст, что я больше не смогу сесть на этого коня, ибо он был причиной нашего столь неудачного знакомства.

— Вы хотите отдать такого коня?! — поразился золотых дел мастер.

— Я не хочу отдать коня, я отдаю его, — отрезал Гаврас.

— Почему же вам не отправить коня с кем-то из своих людей?

— Мужлан! Это будет воспринято как признание мною вины и страх перед возмездием. Я же хочу лишь загладить неловкость. А теперь пошевеливайся. Ты знаешь, где меня искать?

— Да, мой господин.

— Тогда жду тебя с сообщением.

— Помчу, будто к ногам моим приделаны крылья.

Симеон Гаврас молча кивнул и жестом велел слуге подвести другого скакуна.

Время пожирало жизнь час за часом с тупой методичностью, как старый мерин — овес из сумы. Симеон Гаврас ходил по комнате, явственно чувствуя, как не хватает ему воздуха. От мощных каменных стен тянуло сыростью. Он вспоминал дворец отца, откуда было видно море, и даже в самое ненастье, когда ветер беспощадно обрушивал вспененные яростные волны на скалы, из окон дворца мир представлялся куда более совершенным, нежели сквозь узкие бойницы этого многобашенного чудовища.