Молодые люди встретились. На этот раз они были одни и могли говорить открыто о своих впечатлениях, желаниях, мечтах. Расстались довольно поздно. Приближалась ночь. Долгий поцелуй скрепил их союз.

Герцог Рейхштадтский впервые целиком отдался чистому чувству. Он нашел в любви к этой девушке то, что не дано ему было познать в его ранге. Она тоже страстно любила его, полагая, что юноша беден и существует на скромное жалованье чиновника в канцелярии. И это придавало их чувствам особое очарование.

Герцог, рано попав в салоны, испытал горькое разочарование и раздражение, обнаружив, что его успех там есть результат интереса и амбиций большинства женщин, стремившихся познакомиться, увлечь и, возможно, подчинить того, кто был сыном Наполеона. Он усматривал во всех женских взглядах в некотором роде лишь имперские притязания.

Поговаривали, что ему могла быть уготована счастливая судьба. Возможно, однажды к нему вернется французский трон. Возможно, в результате смерти эрцгерцогов, или специального выбора, или чрезвычайного императорского декрета Австрийская империя перейдет в руки государева внука.

Величие имени, тайна, окружавшая его, славное будущее, которое, казалось, ждало его, — все это давало герцогу явное преимущество в дамском обществе. Он прекрасно понимал, насколько пустой и фальшивой была любовь, которую выказывали ему, насколько расчетливыми были знаки почитания, направленные на него. Обращая мысли к скромной чтице, которая любила его, не зная всего о нем, которая не ждала от него короны в награду за любовь, он говорил себе, что поступил правильно, пустившись в свое время на поиски счастья.

И дал волю мечтам: «Хорошо бы она никогда не узнала, кто я на самом деле, и продолжала любить во мне секретаря Франца».

Часть вторая

Замок Шенбрунн

Кафе «Прогресс»

На одной из мрачных и извилистых парижских улочек, в каменном мешке, чреве старого торгового центра, на углу улицы Мандар, находилось небольшое кафе, завсегдатаями которого были торговцы, мелкие предприниматели и служащие из округи.

Кафе «Прогресс» — именно так называлось заведение, — похоже, сохраняло все традиции прошлого: следы мух на грязных и изодранных обоях, паутина по углам и слои пыли, ставшей вязкой массой от осевшей на нее смеси дыма, пара, пота и дыхания, пропитавших стены зала.

Это было скромное и добропорядочное кафе, очень уютное, где подавали ликеры и пунши, никогда не шумели и вели себя в пределах дозволенного, не торопясь, спокойно просматривали журналы, попивая кофе, играли в карты или стучали костяшками домино.

В этом благодушном и безмятежном мирке с довольно странным названием, которое явно противоречило действительности, безраздельно царило некое существо. Усатое и хвостатое, оно, свернувшись клубком, предавалось спокойному созерцанию всего, что происходило вокруг. Время от времени глаза его начинали мерцать и источать магнетические флюиды. Выказав таким образом отношение к окружающему, существо снова напускало на себя обманчиво безразличный вид.

Обычно оно располагалось неподалеку от стойки, где держали головки сахара и ведерко с черпаками для пунша, лимонада и других напитков. Звали существо Картуш, или, сокращенно, Туш, и было оно домашним ангорским котом.

Люди предельно заблуждаются, если думают, что у всякого кота есть хозяин или хозяйка. Это животное, исключительно независимое, стремится к общению с человеком, или, вернее, желает заполучить человека в свое общество, с весьма корыстной целью, — чтобы развлечься, изучая его и выражая свое мнение о нем снисходительным урчанием, позволить почесать себя, услышать приятные его слуху слова, ну и, разумеется, не остаться голодным. Кот выбирает человека как хорошего, вышколенного слугу, от которого избавляется, как только надобность в том отпадает.

Хозяйка (если можно так сказать!) Туша величественно восседала среди сахарных голов и многочисленных графинчиков, приводя окружающих в восторг своими пышными формами.

Госпожа Моран овдовела несколько лет назад. Сраженная горем и одиночеством, она хотела было продать кафе, но завсегдатаи, однажды уже осиротевшие, отговорили ее от этого шага, и госпожа Моран продолжала украшать собой велюровую банкетку за стойкой — оплот буржуазии.