Читаем Сын лейтенанта Шмидта полностью

Критик, посмеиваясь, убежал.

Из парка доносились улюлюканье и свист. Мальчишки гнали по аллее толстого рыжего кота. Кот бежал, оглядываясь через плечо. Изо рта у него торчало голубиное небесного цвета перо.

Николай вернулся к галеасцам.

— Славное место. — Он пересказал им свой разговор с критиком. — Мне нравится дом… Кто знает, сколько времени нам придется искать. В гостинице жить дорого, а тут тихая гавань, приют, зарплата и крыша над головой.

— Сразу видно, здесь живут порядочные люди. — Кочегаров показал на балконы. — Вон какое белье висит, все пуговицы на месте.

— Второй срок. Но, кажется, придется идти к ним в управдомы. Игра стоит свеч.

Председатель еще раз озабоченно оглядел Козьму Пруткова, перешагнул через кота и, ведя за собой команду искателей сокровищ, направился назад в «Оель».

Дом, носивший гордое имя никогда не существовавшего литератора, был построен в конце прошлого века как доходный. Он был воздвигнут на самой окраине города и даже вторгался боком в сосновый лесок. Дымные городские коробки кончались где-то в версте у Черной речки, а он стоял, окруженный красноствольными великанами и опутанный песчаными, располагавшим к перипатическим размышлениям, дорожкам.

Четырехэтажный с двумя мраморными нимфами в подъезде дом недолго ждал жильцов. Квартиры — каждая была длиной в половину дома и тянулась анфиладой комнат через весь этаж — быстро заселили бросившие деревню помещики, стремительно разбогатевшие сибирские купцы, отставные военные и бог весть на чем сделавшие деньги чиновники из хлебных Новороссии и Кавказа. Подлетали к парадным дверям запряженные парами экипажи, подкатывали проделавшие немалый путь из дальних поместий по ухабистым разбитым дорогам отслужившие свой век рыдваны, огнями многосвечовых люстр пылали по вечерам окна, а из форточек выходивших на север кухонь вырывались запахи жареного мяса, домашнего сдобного печенья и приправленных кореньями, посаженных в духовку, чтобы потомились, супов.

Весело и широко жилось. Но однажды, как обвалом, на жильцов — дом продан! Кто хозяин? Ювелир. Жить будет сам. И потянулись от сданной врагу крепости телеги, груженные картонками и сундуками, и экипажи, у которых картонки лежали на крыше, а сундуки были привязаны сзади…

Один за другим покинули дом статский советник Фредерике, купец первой гильдии Шамшуров, химик Лесючевский, женатый на поэтессе Тропининой, все-все…

Без лишнего шума въехала в дом родня ювелира. Тихий немецкий порядок. Всем — братьям, дочерям и сыновьям — нашлось место, расположились в апартаментах их семьи. Вспыхивали яркими разноцветными огнями новогодние елки. Пели: «О, Таненбаум!», отмечали и православные праздники, а главное ровно в восемь каждый день, хоть проверяй часы, подкатывали к подъезду три экипажа — и сыновья, зятья отправлялись в мастерские смотреть наброски художников, принимать готовое: резные фигурки из оникса и малахита, изогнутые, морозом тронутые бокалы, табакерки перегородчатой эмали, часы с движущимися золотыми и серебряными, перехваченными в талии фигурками.

И было так до того часа, пока в октябрьскую ветреную ночь не ударила где-то пушка и, словно разорвали парусину, не влетела в окно пулеметная очередь. Тревога поселилась в доме. И стал дом умирать. Одна за другой выехали семьи, пока не осталась всего одна, да и та жила, пока не пришли и испуганным шепотом не подсказали: «Завтра!» Тогда и погасло последнее окно, а парадную дверь бородатый дворник Ефим забил крест-накрест двумя досками. Забил и побежал за дом смотреть, как толпа грабит винный склад, только что построенный за домом владельцем знаменитых магазинов Елисеевым.

Тут-то и наступило… Вьюжно, голодно, страшно. Около булочных и магазинчиков выстроились хвостатые очереди, на стенах домов появились косо приклеенные приказы и объявления, и каждое чем-то грозило тихому обывателю. В эти окаянные годы и пришла кому-то в голову безумная мысль заселить пустующий дом братством пишущих, чтобы жили они коммуной и создавали бессмертные библиотеки всемирной литературы и создавали смертные истории фабрик и заводов. Большие комнаты разделили перегородками, на кухнях грянули злобным шипением десятки примусов, густой запах керосина потек по коридорам и лестницам. Завелась нечисть: по лестницам, по потолкам начали бродить тараканьи стаи, а в подвале расплодились крысы.

Дом быстро заселили. В угловой комнатке на втором этаже поселился колченогий поэт. Ночами он воровал на кухне у соседей соль, а днем гулял по улице с приблудным кобелем на трех ногах и, зайдя в столовую, где кормили пшенною кашей по талонам, выданным во «Всемирной», писал на бумажных салфетках непонятное: «Аз», «Бы» и «Есьм». Салфетки не забирал с собой, а дарил.

— А вдруг в этом что-то есть! — говорили, пощелкивая языком, знатоки великой скрытницы — Поэзии.