Читаем Сын хамас полностью

Внезапно тело пронзила жгучая боль, пальцы судорожно сжались. Ощущение было такое, будто внутри черепа взорвались ракеты. Должно быть, один из солдат прикладом огрел меня по голове. Прежде чем я успел хоть как-то защититься, он ударил меня снова, еще сильнее, и к тому же попал в глаз. Я попытался отодвинуться, чтобы меня нельзя было достать, но другой солдат, тот самый, что использовал меня как подставку для ног, водрузил меня на место. «Не рыпайся! Пристрелю!» — заорал он.

Но я не мог выполнить его приказ. Каждый раз, когда его товарищ бил меня, я невольно отшатывался от удара.

Под грубой повязкой глаза начинали опухать, лицо онемело. Ноги затекли. Дыхание стало частым и прерывистым. Мне никогда не было так больно. Но хуже физических страданий был ужас из-за того, что я оказался во власти чего-то беспощадного, дикого и бесчеловечного. Разум буксовал, когда я пытался постичь мотивы моих мучителей. Я понимаю, когда сражаются и убивают из ненависти, мести, в приступе ярости или даже по необходимости. Но я ничего не сделал этим солдатам. Я не сопротивлялся. Я выполнил все их требования. Я не представлял для них никакой угрозы. Я был связан, с повязкой на глазах, безоружен. Что же было внутри у этих людей, если они получали такое наслаждение от боли, которую причиняли мне?

Я подумал о том, что станет с матерью, когда она узнает, что я арестован. Мой отец уже сидел в израильской тюрьме, и главой семьи был я. Неужели я, так же, как и отец, проведу в заключении месяцы или даже годы? Если так, каково придется матери? Я начал понимать, что чувствовал отец — тревогу за семью и горечь от осознания, что мы волнуемся за него. Когда я представил себе лицо матери, на глаза навернулись слезы.

Я поймал себя на мысли: не станут ли годы моей учебы пустой тратой времени? Если я окажусь в израильской тюрьме, значит, я пропущу предстоящий через месяц экзамен. Бесчисленные вопросы и восклицания роем носились в моей голове, несмотря на удары, которые продолжали сыпаться: «Почему вы бьете меня? Что я сделал? Я не террорист! Я просто подросток. Зачем вы делаете мне больно?»

Я почти уверен, что несколько раз терял сознание, но когда приходил в себя, солдаты все еще были рядом и продолжали избивать меня. Единственное, что мне оставалось, — кричать. Вдруг я почувствовал, как желчь поднимается по задней стенке гортани, меня тут же стошнило, и я весь перепачкался собственной рвотой.

Теряя сознание, в полуобморочном состоянии я с горечью подумал: «Это конец? Неужели я умру, так толком и не начав жить?»

Глава вторая

ЛЕСТНИЦА ВЕРЫ

1955–1977

Меня зовут Мосаб Хасан Юсеф. Я старший сын шейха Хасана Юсефа, одного из семи основателей движения ХАМАС. Я родился на Западном берегу реки Иордан, в городе Рамалла, и принадлежу к одной из наиболее религиозных мусульманских семей на Ближнем Востоке.

Моя история начинается с моего деда, шейха Юсефа Дауда, который был религиозным лидером, или имамом, деревни Аль-Джания, расположенной в той части Израиля, которая в Библии называется Иудея и Самария. Я обожал своего деда. Его мягкая белая борода щекотала мою щеку, когда он крепко обнимал меня, и я мог часами сидеть, слушая звук его приятного голоса, монотонно нараспев повторявшего азан — исламский призыв к молитве. Возможность наблюдать за этим мне представлялась часто, поскольку мусульмане совершают этот обряд пять раз в день. Красиво призывать людей на молитву и читать Коран вовсе не простое дело, но когда это делал мой дед, звук его голоса был завораживающим.

В детстве некоторые певчие сильно раздражали меня, и порой мне хотелось заткнуть себе уши. Но дедушка был страстно увлеченным человеком, когда он пел, слушатели погружались в глубокий смысл азана. Он верил в каждое слово.

Во время иорданского правления и израильской оккупации в Аль-Джании проживало около четырехсот человек. Местные жители этой маленькой деревушки мало интересовали политиков. Притаившаяся среди пологих холмов в нескольких километрах к северо-западу от Рамаллы, Аль-Джания была очень живописным и поистине прекрасным местом. Рассветы окрашивали окрестности всеми оттенками розового и фиолетового. Воздух был чист и прозрачен, и с вершины любого холма можно было увидеть раскинувшееся вдали Средиземное море.

Каждое утро, к четырем часам, дедушка шагал в мечеть. Закончив утреннюю молитву, он со своим маленьким осликом уходил в поле: обрабатывал землю, ухаживал за оливковыми деревьями и пил свежую воду из ручья, протекавшего по склону горы. В то время никто и понятия не имел о загрязнении воздуха, потому что на всю Аль-Джанию был только один автомобиль.

Дома дедушку поджидал нескончаемый поток просителей. Он был больше, чем имам, — для жителей деревни он был всем. Он молился над каждым новорожденным и нашептывал азан в ушко ребенку. Когда кто-нибудь умирал, дедушка омывал и умащивал тело, а потом окутывал его погребальным саваном. Он их женил, он же их и хоронил.