бедствий, — он лучше мог оценить своё счастье и

всё окружающее его великолепие. Большие лебеди

плавали вокруг него и ласкали его, гладили клювами.

В сад прибежали маленькие дети; они стали бросать

лебедям хлебные крошки и зёрна, а самый меньшой

из них закричал:

   — Новый, новый!

И все остальные подхватили:

   — Да, новый, новый! — хлопали в ладоши и приплясывали

от радости; потом побежали за отцом и матерью и опять

бросали в воду крошки хлеба и пирожного. Все говорили,

что новый красивее всех. Такой молоденький, прелестный!

И старые лебеди склонили перед ним головы.

А он совсем смутился и спрятал голову под крыло,

сам не зная зачем. Он был чересчур счастлив, но

нисколько не возгордился — доброе сердце не знает гордости,

помня то время, когда все его презирали и гнали.

А теперь все говорят, что он прекраснейший между

прекрасными птицами! Сирень склоняла к нему в воду

свои душистые ветви, солнышко светило так славно...

И вот крылья его зашумели, стройная шея выпрямилась,

а из груди вырвался ликующий крик:

— Мог ли я мечтать о таком счастье, когда был ещё гадким утёнком!

ПЕРВОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ. О, ИТАЛИЯ

До свидания, госпожа Дания!

   — До свидания, господин Андерсен!

Он избавлялся от Копенгагена или столица избавлялась от него? И то и другое было верно. Город и человек устали друг от друга: может быть, потому, что слишком страстно любили друг друга.

Андерсену стало узко в пространстве Дании. Ещё несколько лет назад просторы страны были необозримы, но люди столицы резко сузили это пространство. У него уже не было сил терпеть насмешки, издевательства, молчаливые улыбки неуважения: нет пророка в своём отечестве. Но он не собирался становиться пророком: он хотел стать собой. Как дерево, он мечтал, что все его ветки раскинутся в полную мощь, листья будут зеленеть на радость людям, а цветы — благоухать.

   — Что вы написали, господин Андерсен?

   — Стихи.

   — Судя по вашему воинственному виду, вы желаете их прочесть.

   — Если вы позволите.

   — Вы уверены, что стихи хорошие?

   — Уверен.

   — Тогда отнесите их в газету или журнал: там с удовольствием напечатают новое сокровище Дании, ваше очередное стихотворение.

   — Вы так думаете?

   — Конечно. Разве вы знаете гениальные стихи, которые не были бы напечатаны?

   — Признаться, нет.

   — Вот видите! Немедленно в редакцию!

   — Но позвольте прочесть!

   — Милый, мы получаем газеты! А с журналом вы и сами обежите весь Копенгаген. До свиданья. До нового вашего стихотворения.

И Андерсен остался один посреди улицы.

Но так хотелось прочесть кому-нибудь свои новые строки. Было чувство, что они завянут без внимания читателя.

Андерсен шёл в Королевский парк и там читал свои стихи. Деревья молчаливо шевелили ветвями, а птицам они, конечно же, нравились. Это были минуты покоя, когда не нужно было думать о деньгах, когда одиночество отступало перед наполненностью Божьим миром.

И вдруг он понял, что Дания совсем маленькая страна, хотя и любимая. Уезжая, он вспомнил, как покинул Оденсе. Из родного города он уходил во вселенную Дании, о которой ничего не знал; теперь было то же самое, что и в четырнадцать лет: только ехал он не слепым пассажиром, и был он кандидатом философии, и уже многое узнал, о чём раньше и не подозревалось!

В родной стране не было признания! С этим он бы смирился, но признания и не будет никогда! Дания — роза, но шипы её слишком колючи, и уже нет желания зализывать кровь. Дания слишком хорошо его знала, чтобы подарить поэту розу.