Читаем Сын полностью

— А чем это от тебя пахнет? — попытался я сменить тему.

— А, это. Сок тополя. Вернее, сок из почек тополя, их можно собрать только весной.

— Приятный запах.

Мы помолчали.

— Люди такие глупые, — тихонько проговорила она. — Мы ведь все — потомки пленников.

— Вряд ли все так думают.

— А Жирный Волк?

— О, он-то точно нет.

— Бедный Тиэтети.

— Ничего подобного.

— Ладно, прости.

— Давай спать.

— Интересно, когда ты перестанешь быть таким милым.

— Говорю же — давай спать.

— Ты очень милый, — повторила она. — Это всем видно. Ты не помыкаешь людьми, сам всегда разделываешь свою добычу, ты…

— Спроси этот папи бо’а[78], какой я милый. — Я ткнул пальцем вверх, туда, где над нами болтался скальп делавара: — Вот доказательство.

Немного погодя она положила ладонь мне на бедро. Я не шевелился, боясь спугнуть удачу. Она подвинула ладонь чуть выше.

— Ты не спишь?

— Нет.

Она потянула меня на себя, раздвинула бедра, приподнимая свою квасу[79]. Она еще продолжала двигаться, а я уже кончил, опять слишком быстро. Я раздосадованно скатился на одеяло, но она удержала меня:

— Все в порядке, со мной сначала все быстро кончают.

Я разозлился было из-за ее уверенного тона, но потом решил, что не стану огорчаться. И уснул. А когда проснулся, ее уже не было рядом. Она пришла на следующую ночь.

Днем мы совсем не разговаривали, зато ночами, когда огонь в очаге уже едва теплился, я слышал шорох отодвигающегося полога, и вот она уже на моем ложе. К третьей ночи я помнил каждый дюйм ее тела, хотя и чувствовал себя как слепой щенок; а несколько раз, когда она немного меняла прическу или пахла как-то по-другому, я даже сомневался, что это она. Такая интрига у команчей была в порядке вещей. Женщинам она была на руку — они могли удовлетворять свои потребности, не рискуя собственным положением, но мужчинам приходилось нелегко — никогда не знаешь наверняка, кто к тебе пришел, а может статься, что пришла та, с которой тебе совсем не хотелось бы иметь дела. Ночью любая кожа бархатна на ощупь, прыщей не видно, кривые зубы выпрямляются, все девушки ночью стройные и красивые, так что можете считать это проявлением демократии. Женщины не называли имен, так что приходилось целовать подбородок, ушко или грудь, чтобы запомнить их форму, поглаживать плавные изгибы бедра, плечи, словно впитывая ощущения; обволакивающая нежность живота, упругость груди, длина тонкой шеи — все познавалось только на ощупь. А на следующий день пытаешься воспроизвести портрет ночной гостьи, складывая мозаику из фрагментов воспоминаний рук и губ; и сравниваешь получившуюся картинку с девушками, хлопочущими вокруг, гадая, кто же это был.

Ходило множество историй на эту тему. Например, о прекрасной девушке, к которой каждую ночь приходил любовник (нам, мужчинам, это не позволялось вообще-то, но в прежние времена бывало иначе). Ее страсть постепенно переросла в настоящую любовь, и она захотела узнать, кто же он, ее возлюбленный. Она знала его тело как свое собственное, но никак не могла представить целиком; жгучее желание встретиться с возлюбленным при свете дня сжигало ее, она мечтала быть с ним вечно, и днем и ночью. И вот однажды в ожидании ночного свидания она измазала ладони золой, чтобы оставить метку на спине любимого и прекратить муки неизвестности. И наутро, поднявшись раньше всех, чтобы принести воды, она обнаружила отпечаток своей ладони на спине любимого брата. В ужасе закричала девушка и, не в силах вынести чудовищного позора, убежала из родного племени, а брат, любивший только ее, помчался следом. Стыд ее был так велик, что бедняжка мчалась быстрее ветра, и брат не смог догнать ее, и оба они пронеслись через всю землю и взмыли в небеса, и девушка стала солнцем, а ее брат — луной, и лишь в редкие дни они вместе появляются на небе и никогда больше не смогут коснуться друг друга.

У Цветка Прерий были серьезные отношения с парнем по имени Дразнящий Врага, лет на пять-шесть старше меня, но он ушел в поход вместе с Тошавеем, Писоном и остальными. Цветку Прерий было лет шестнадцать, по меркам команчей самый подходящий возраст для брака, но пятьдесят лошадей, уплаченных за Жуткую Лентяйку, отпугивали возможных женихов. Сама она, впрочем, считала такое положение дел временной, но удачей, поскольку оно давало ей большую свободу. Она понимала, что как только мы разбогатеем вновь, ее купит какой-нибудь зажиточный жирный старик и жизнь ее на этом закончится.