Пушка вообще-то принадлежала не ему. Это была пушка Бена Литона. Сам Литон умер несколько лет назад, и Холл женился на его вдове, но сравняться с покойным никак не мог. Литон был выдающимся охотником за скальпами, и я всегда подозревал, что именно он командовал отрядом, который едва не поймал нас с Тошавеем. Знаменит он был тем, что пригласил на обед индейцев, а во время пиршества выскользнул из комнаты и пальнул из пушки, которую заранее спрятал за занавеской. Залп разнес в пыль и столовую, и ничего не подозревавших индейцев. С тех пор никто не уводил его лошадей.

Утром мы обнаружили МакДауэлла мертвым.

— Я проклят, — признался Лайонс.

— Ну, МакДауэлл проклят сильнее, чем ты. — Мне было не до его покаяний. Ногу дергало, я ночь не спал, жутко устал, а тут надо копать еще одну могилу.

— Ошибаешься. Всегда так: вокруг люди гибнут, а у меня ни царапины.

— Со мной та же история.

— За те шесть месяцев, что мы знакомы, в тебя дважды попадали стрелы.

— Но не серьезно.

— И все равно. Это, черт побери, большая разница.

У меня не было сил объяснять, что нет тут никакой разницы. Лайонс ушел из рейнджеров за год то того, как мы вступили в Конфедерацию. Позже он перебрался в Нью-Мексико, где и погиб, несмотря на все свое везение и отличное здоровье.

Продав лошадей, захваченное оружие и седла в Остине, мы с Лайонсом поделили деньги, и он пустился в новый рейд к границе, а я прибарахлился: новая рубаха, брюки и шляпа. Отложил на время оружие и направился к судье вернуть долг за коня и револьвер, которые он вручил мне два года назад. Денег судья не взял, но очень мне обрадовался, сказал, что я выгляжу как нормальный белый человек. Я обедал вместе с его женой и тремя дочками, и они были просто счастливы вновь меня увидеть, и, надо сказать, даже жена его отнеслась ко мне гораздо теплее.

— Я знала, что это пойдет тебе на пользу, — сказала она. — Поможет стать более цивилизованным.

Я не стал сообщать, что все это время занимался примерно тем же, чем у индейцев. Старшая дочь строила мне глазки, и оно бы ничего, да только настропалило меня на определенный лад, и я за несколько дней спустил все свои сбережения.

Город мне был не по зубам. Сплошные бродяги и бездельники, сутенеры и бандиты. «Дерринджер» пришлось отдать за дюжину доз каломеля[118], который я вливал с двух концов, потому как решил, что подцепил сифилис. Один из кольтов я заложил и снял на эти деньги самую дешевую комнату, дожидаясь нового набора в Отряд Избранных.

Этот человек отыскал меня в меблированных комнатах. Протянул кожаную сумку, словно доставил давно ожидаемый пакет. Сумку я взял, но открывать сразу не стал, сунулся к заднему карману, потом вспомнил, что продал «дерринджер». Человек с четырехдневной щетиной, в мятой шляпе, надвинутой на самые глаза, напоминал помощника гробовщика.

— Я тут встречался с Шером Уошберном, — начал он. — Он проговорился, что воевал вместе с тобой, имя мне показалось знакомым. Потом вспомнил, что записывал его.

Я недоуменно уставился на него.

— Твой папа только о тебе и говорил. Мы все про тебя знали.

— Ты сам кто такой?

— Я приехал из Накадоча. Пробую там хозяйствовать, но эту штуку я долго хранил для тебя.

В сумке лежала рубаха из скальпов. Дюжины скальпов, некоторые с волосами, другие лысые, аккуратно сшитые. Кожа довольно темная.

— Это все инхуны, — пояснил он. — Можешь быть уверен: примерно половину из них мы с твоим отцом обрабатывали вместе.

Я расправил рубаху; мягкая, очень аккуратно сделанная, и я вспомнил Тошавея, у которого тоже была такая рубаха. В ней я его и похоронил.

— Могу я чем-то отблагодарить?

— Не, не надо. — Он мотнул головой, собрался было сплюнуть, но сдержался.

— Пошли пройдемся, — предложил я.

Мы вышли на окраину города.

— Ты же знаешь, он бросился тогда в погоню? Всегда очень переживал, хотел, чтобы ты это знал. Они добрались до самого Льяно, прежде чем окончательно потеряли след.

— Угу, — хмыкнул я.

— Да, он старался изо всех сил.

Мы стояли над рекой, говорить было не о чем. Лодочники, мерно двигая шестами, везли грузы для поселенцев выше по реке. Я предложил ему кусок табаку, он откусил, сунул за щеку.

— Твой отец был особенный, — сказал он. — Индейцев чуял прямо как волк.

— Что с ним случилось?

— Помню, на площади возле Конгресса — в одно ухо парни из салуна орут, а в другом улюлюканье аборигенов слышно. Домов тридцать или сорок тут стояло. А сейчас погляди. — Он оглянулся на город, где жили тысячи людей. А ниже по реке паромщик заколачивал сумасшедшие деньги.

— Что с ним случилось? — повторил я.

Мужчина молчал, и я представил, как отец возвращается домой, видит жену и дочь, как потом мчится в погоню. Я смотрел на воду и чувствовал, как она растворяет и уносит прочь мой страх и злость.

А тот человек, он просто стоял рядом. И так мне и не ответил.

Сорок один

Дж. А. Маккаллоу