Читаем Сын полностью

– Я приземлился на четыре метра ниже места, на которое мы накидали снег. Лыжи насквозь прошили снежную кашу, и острый камень прорезал правую лыжу, как банановую шкурку.

– А ты сам?

– Я грохнулся рожей. Пропахал борозду по всему спуску и немного по полю.

Марта в ужасе схватилась за сердце.

– Боже правый! Ты ушибся?

– Отделался синяками. И промок насквозь. Но ничего не сломал. А если бы и сломал, то не заметил бы, потому что я думал только о том, что скажет отец. Я сделал то, что мне было запрещено, и сломал его лыжу.

– И что он сказал?

– Не много, только спросил меня, каким, по моему мнению, будет подходящее наказание.

– Что ты ответил?

– Я сказал: три дня под домашним арестом. Но он сказал, поскольку сейчас Пасха, можно обойтись двумя. После его смерти мама призналась, что, пока я сидел под арестом, он заставил соседского мальчишку показать ему, где я приземлился, и несколько раз рассказать ему всю историю. И что он до слез смеялся. Но мама взяла с него слово, что он ничего не скажет мне об этом, чтобы не вдохновить меня на новые подвиги. Вместо этого отец привез сломанную лыжу домой под предлогом того, что хочет склеить ее. Но мама сказала, что это ерунда, на самом деле эта лыжа была его лучшим воспоминанием.

– Можно мне еще раз на нее взглянуть?

Он налил им кофе и пошел в подвал с чашками в руках. Марта села на морозильную камеру, а он продемонстрировал ей тяжелую белую лыжу фирмы «Сплиткейн» с шестью бороздами на нижней стороне. И она подумала, что сегодняшний день выдался довольно странным. Солнце, дождь. Ослепительное море, темный подвал. Чужак, которого по ощущениям она знает всю жизнь. Такой далекий, такой близкий. Все так, и все не так…

– А ты оказался прав в отношении того прыжка? – спросила она. – Ничего не может быть лучше?

Стиг задумчиво свесил голову набок:

– Первый укол. Он был лучше.

Она осторожно стукнула каблуками о морозильник. Может быть, это из него повеяло холодом? Внезапно она поняла, что морозильник включен, между ручкой и замком горела маленькая красная лампочка. Это было немного странно, потому что все остальное в доме указывало на то, что он долго пустовал.

– В любом случае, ты установил рекорд трамплина, – сказала она.

Он улыбнулся и покачал головой.

– Нет?

– Засчитываются только те прыжки, при которых прыгун устоял на ногах, Марта, – сказал он, отпивая кофе.

И Марта подумала, что, хотя Стиг не в первый раз назвал ее по имени, она словно бы впервые услышала, как кто-то произносит ее имя.

– Значит, тебе пришлось продолжать прыгать. Потому что мальчишки сравнивают себя с отцами, а девчонки с матерями.

– Ты думаешь?

– А ты не думаешь, что все сыновья хотят каким-то образом стать похожими на своих отцов? И именно поэтому сыновья так разочаровываются, когда обнаруживают слабости отцов. Они видят свои собственные слабости и поражения, которые ожидают их в жизни. И иногда этот шок бывает таким сильным, что они отказываются, не начав.

– Так случилось с тобой?

Марта пожала плечами:

– Моей матери не стоило оставаться замужем за отцом. Но она подчинилась. Я прокричала ей это в один прекрасный день, когда мы ссорились из-за того, что мне что-то не разрешили, уж не помню что. Но тогда я прокричала ей, что несправедливо отказывать мне в возможности быть счастливой только потому, что она отказала в этой возможности себе самой. Я ни о чем в своей жизни так сильно не сожалела, потому что мне не забыть ее полный страдания взгляд, когда она ответила мне: «Тогда я могла бы потерять того, кто делает меня счастливой. Тебя».

Стиг кивнул и посмотрел на подвальное окно:

– Иногда мы ошибаемся, думая, что разоблачили своих родителей. Может быть, они вовсе не были слабыми. Может быть, происходили события, которые производили неверное впечатление. Может быть, они были сильными. Может быть, они соглашались оставить после себя замаранное имя, почить в бесчестье, взять вину на себя только ради спасения тех, кого они любили. И если они были настолько сильными, то, может быть, ты тоже очень сильный.

Дрожь в его голосе была почти незаметна. Почти. Марта дождалась, когда он снова повернулся к ней, и спросила:

– Так что он сделал?

– Кто?

– Твой отец.

У него заходило вверх-вниз адамово яблоко. Он быстро заморгал, сжал губы. Марта увидела, чего он хочет. Увидела, что мысленно он приближается к столу отрыва. Он все еще мог упасть на слишком скользкой лыжне, остановиться.

– Перед тем как его застрелили, он написал письмо о самоубийстве, – сказал Стиг. – Чтобы спасти маму и меня.

У Марты закружилась голова, а он продолжил рассказывать. Может быть, она и столкнула его вниз, но сама тоже последовала за ним. И теперь уже не было пути назад, туда, где она не знала того, что знала теперь. Понимала ли она в глубине души, на что идет? Хотела ли отправиться в этот дикий полет, в это свободное падение?