Читаем Свиток 2. Непобедимый полностью

Лишь пообщавшись с Дик’лопом и другими шаманами, я, в общем-то, понял свою главную ошибку — я смотрю на все это со своей колокольни. Из мира, где есть знания, признанные наукой, и наукой не признанные. Мошенники, гадающие, привораживающие и заклинающие по телевизору. Энтузиасты, лечащиеся трехведерными клизмами и пьющие собственную мочу. (Обычно так лечатся, пока еще здоровы, а как в результате такого лечения организм сдает, бегут к проклинаемым ранее «официальным врачам».) Ну и есть те, кто действительно что-то такое знает и чем-то этаким нетрадиционным владеет. Те же травки, массаж и прочее иглоукалывание, когда-то считались лженаукой, а сейчас вполне себе признанны и одобряемы.

И, наконец, в моем мире есть знания общепризнанные, сомневаться в которых — ересь и признак безграмотности. Они записаны в книжках, официальных документах и даже разных там уголовных кодексах, вроде индивидуальности отпечатков пальцев и кодов ДНК.

Но Тут, в Этом мире, разделения магии, науки и искусства пока еще нет. Тут все завязано в общий узел, и, как я убедился сам, шаман, рисующий узоры, не менее важен шамана, умеющего лечить, плавить бронзу или предсказывать благоприятный день по звездам или трещинам на бараньей лопатке.

Да и у нас это разделение, по сути, произошло не так чтобы давно. Еще в веке восемнадцатом один и тот же человек мог быть алхимиком, ищущим философский камень, астрологом и серьезным ученым (в смысле, с нашей точки зрения). Астрономы налево и направо составляли гороскопы и числились придворными астрологами[11]. Всякие там стихосложения да рисования входили в стандартную систему обучения каждого образованного человека и ученого. Возьмем, к примеру, Ломоносова. И ученый, и стихи писал, и картины из мозаики складывал. А уж про Леонардо да Винчи я вообще помалкиваю. Он прослыл гением и на почве науки и искусства. А Коперник вообще по образованию был теологом, медиком и вроде даже экономистом. Помню, был у нас классный препод на теории искусств, он много чего интересного рассказывал. Будто бы Коперник даже бутерброд изобрел![12] А Пифагор вообще был мистиком, учившимся у египетских жрецов, и музыкантом, придумавшим современную гамму до-ре-ми-фа-соль-ля-си-до[13], а математику он изучал для каких-то своих мистических целей, пытаясь с ее помощью объяснить и описать что-то там божественное, а еще создал какую-то секту, в которой запрещалось есть бобы, тоже с религией как-то связано было[14].

Короче, Тут все это не разделяется на официальную и неофициальную науку. Тут — все это знание! А знание — Сила! И только дурак будет пренебрегать возможностью увеличить собственную силу на том основании, что десяток академиков считает это чушью. Пусть эти академики нажрутся наркокомпота и попытаются пересказать свои бредни, что никаких духов нет, глядя прямо в глаза этим духам!

Так что ребята изучали буквы и цифры, и никто из них пока еще не порывался тыкать в меня пальцем, кричать «Мошенник!!!» и звать милицию.

В общем, посидели хорошо. Пожрали свежего мяса, добытого Лга’нхи сотоварищи в степи, послушали меня и колокол, сами попели привычные песни в непривычном сопровождении барабана и дудки-рожка. Порассказывали под зловещие отблески пламени костра, колеблемого ночным бризом, «страшные» истории. Какие, оказывается, древние корни у этой пионерской традиции! Я мудро нашел в себе силы сдержаться и не повторять свои байки про Москву (мне же самому теперь ночных сыкунов лечить придется). Но и без меня местный фольклор трех народов был богат на истории типа «кровавого сандалика» и «черной руки». А уж про происки духов, демонов и тигров тут каждый мог целую энциклопедию написать.

Короче, закончили глубоко за полночь, когда большой костер прогорел полностью. Я хоть и охрип от пения былин, но на душе была приятная расслабленность и довольство. Что и говорить — оттянулись душевно! И после всей этой болтовни у меня еще хватило сил даже на парочку ночных раундов с Тишкой, а то она у меня опять что-то заскучала в последнее время и начала думать, что я с ней поссорился. Да. Возможно, все эти тихие радости воспринимались бы еще острее и приятнее, если бы я знал, что это последняя спокойная ночь на очень долгий срок.