Читаем Свидетели Цусимы полностью

Снаряд прошел через рубку, разорвавшись о ее стенки. Сигнальщики (10—12 человек.) как стояли у правой 6-дюймовой башни, так и лежали тут тесной кучей. Внутри рубки груды чего-то, и сверху — зрительная труба офицерского образца.

«Неужели все, что осталось?» — подумал я. Но это была ошибка: каким-то чудом Козакевич и Новосильцев были только ранены и с помощью Максимова ушли на перевязку, пока я лежал на палубе и потом возился с часами.

— Что, знакомая картина? Похоже на 28 июля? — высунулся из своей башни неугомонный Редкий.

— Совсем то же самое! —уверенным тоном ответил я, но это было неискренно: было бы правильнее сказать: «совсем не похоже». Ведь 28 июля за несколько часов боя «Цесаревич» получил только 19 крупных снарядов, и я серьезно собирался в предстоящем бою записывать моменты и места отдельных попаданий, а также производимые ими разрушения. Но где ж тут было записывать подробности, когда и сосчитать попадания оказывалось невозможным!

Такой стрельбы я не только никогда нe видел, но и не представлял себе. Снаряды сыпались беспрерывно, один за другим. (Японские офицеры рассказывали, что после капитуляции Порт-Артура, в ожидании 2-й эскадры, они так готовились к ее встрече: каждый комендор выпустил из своего орудия при стрельбе в цель пять боевых комплектов снарядов. Затем износившиеся пушки были все заменены новыми.)

За 6 месяцев на артурской эскадре я все же кой к чему пригляделся, и шимоза, и мелинит были до известной степени старыми знакомыми, — но здесь было что-то совсем новое. Казалось, не снаряды ударялись о борт и падали на палубу, а целые мины. Они рвались от первого прикосновения к чему-либо, от малейшей задержки в их полете. Поручень, бак­штаг трубы, топрик шлюпбалки — этого было достаточно для всеразрушающего взрыва. Стальные листы борта и надстроек на верхней палубе рвались в клочья и своими обрывками выбивали людей; железные трапы свертывались в кольца; неповрежденные пушки срывались со станков. Этого не могла сделать ни сила удара самого снаряда, ни тем более сила удара его осколков. Это могла сделать только сила взрыва.

А потом — необычайно высокая температура взрыва и это жидкое пламя, которое, казалось, все заливает! Я видел своими глазами, как от взрыва снаряда вспыхивал стальной борт. Конечно, не сталь горела, но краска на ней! Бременами в бинокль ничего не было видно — так искажались изображения от дрожания раскаленного воздуха.