Читаем Свидетели Цусимы полностью

Тем временем адмирала Рожественского, слишком обессиленного от полученных ранений, чтобы принимать деятельное участие в бою, старались эвакуировать. И хотя его судьба теперь никак уже не влияла на исход боя, много труда и даже героизма было положено, чтобы спасти его. В данном случае адмирал был чем-то вроде пчелиной матки или полкового знамени, которые должны быть сохранены любой ценой.

Семенов рассказывает, как обессилевшего адмирала забирают из орудийной башни, в которой он укрывался, и передают с превращенного в руины «Суворова» на эсминец «Буйный»: «Плот готов. Кстати, пришел и Филипповский. Я бросился к башне:

— Ваше превосходительство! Выходите! Филипповский здесь!

Адмирал молча смотрел на нас, покачивая головой. То ли соглашался, то ли нет. Положение было затруднительное.

— Что вы разглядываете! — вдруг закричал Курсель. — Берите его! Видите, он весь израненный!

И словно все только и ждали этого толчка, этого крика. Все сразу заговорили, заторопились. Несколько человек пролезли в башню. Адмирала схватили под руки, подняли, но, едва он ступил на левую ногу, как застонал и окончательно лишился сознания. Так было даже лучше.

— Тащи! Тащи смелее! Легче, черти! На бок, на бок ворочай!

— Стой, трещит!

— Что трещит?!

— Тужурка трещит!

— Тащи, мать твою! — раздавались кругом суетливые голоса.

Адмирала с большими усилиями, разорвав на нем платье, протащили сквозь узкое отверстие заклиненной двери на кормовом срезе и уж хотели подвязывать к плоту, когда Коломейцев сделал то, что можно сделать только раз в жизни, только по вдохновению. Он пристал к наветренному борту искалеченного броненосца с его повисшими, исковерканными пушечными полупортиками, торчащими враздрай орудиями и перебитыми стрелами сетевого ограждения. Мотаясь на волне, миноносец то поднимался своей палубой почти в уровень со срезом, то уходил далеко вниз, то отбрасывался от броненосца, то стремительно размахивался в его сторону, каждое мгновение рискуя пропороть свой тонкий борт о любой выступ неподвижной громады.

Адмирала поспешно протащили на руках с кормового на носовой срез узким проходом между башней и раскаленным бортом верхней батареи и отсюда по спинам людей, стоявших на откинутом полупортике и цеплявшихся по борту, спустили, почти сбросили на миноносец, выбрав момент, когда этот последний поднялся на волне и мотнулся в нашу сторону.

— Ура! Адмирал на миноносце! Ура! — закричал Курсель, махая фуражкой.

— Ура! — загремело кругом.

Как я, со своими покалеченными ногами, попал на миноносец — не помню. Помню только, как, лежа на горячем кожухе между трубами, смотрел, не отрывая глаз, на «Суворова». Это были мгновения, которые не изглаживаются из памяти.