Читаем Свидание в аду полностью

Пимроуз без сил опустился на скамеечку для молитвы. Но не молился. Душевные муки терзали его. Он знал, что отныне не сможет жить без Жан-Ноэля, знал и то, что не сможет жить рядом с ним так, как жил до сих пор. Если он хотя бы час не видел юноши, его охватывала леденящая тревога, душевный покой и разум оставляли его. Но и рядом с Жан-Ноэлем Пимроуз чувствовал, что в голове у него все путается, и тоска сжимала его сердце. Что делать? Порвать отношения и немедленно уехать или же… Не было никаких оснований думать, что Жан-Ноэль отвергнет его. Но чтобы убедиться в этом, требовалось все же проявить некоторую решительность и смелость. «Я слишком люблю его, чтобы отважиться», – говорил себе Бэзил. А если даже Жан-Ноэль и согласится, что будет потом? Избавится ли он, Пимроуз, от мучившей его тревоги? «Ведь он не любит меня и никогда не сможет полюбить так, как я люблю его. И за что ему любить меня? А если страдаешь уже в начале любви, значит, будешь страдать и потом, как бы ни развивались отношения». Бэзил слишком хорошо знал себя: любовь для него всегда была неотделима от страдания.

Что же делать? Отвезти Жан-Ноэля на ближайшую железнодорожную станцию, купить ему билет и распрощаться с ним? Нет, это было бы низко, он не имеет права так поступить с Жан-Ноэлем. Лучше уж позволить юноше одному продолжать путешествие, дать ему рекомендательные письма к друзьям и даже предоставить в его распоряжение автомобиль и шофера. Пусть он развлекается и чувствует себя счастливым… Но где почерпнуть нужные силы?

Пимроуз молил небо ниспослать ему силы – он молился об этом в каждой часовенке городка, насчитывавшего двадцать церквей, городка, где каждый камень – священная реликвия; он возносил мольбу и Богу, и Святой Деве, и святому Франциску, и святой Кларе. В час церковной службы он отправлялся в старинный храм Минервы и там опускался на колени рядом со старухами в черных платках; он возносил свои мольбы в соборе, он возносил их и в часовне Санто-Стефано, походившей на маленькую ригу из розового камня; поиски душевного покоя привели его к мощам святой Клары – к этому маленькому скелету, обтянутому коричневой кожей, окаменевшей за семь веков, к высохшей мумии, увенчанной золотой короной и укрытой монашеской мантией, из-под которой выглядывали две крошечные ступни, казавшиеся двумя листками обгоревшего пергамента.

Вместе с Жан-Ноэлем он посетил монастырь Святого Дамиана, монахи которого продолжали украшать скромными букетами то место в трапезной, где сидела святая Клара. Под окном ее кельи они увидели каменную колоду, где святая выращивала лилии, фиалки и розы в то время, как в саду слепой Франциск слагал свой гимн солнцу.

В этом городке повсюду присутствовали святой Франциск и святая Клара – люди, любившие друг друга необычной любовью, неземные жених и невеста, чья страсть, перегорев, преобразилась в пепел милосердия, двое влюбленных, живших среди природы и основавших два монашеских ордена для того, чтобы защитить самих себя от вожделения… И лорд Пимроуз спрашивал себя, возможно ли мечтать о такой любви между ним и Жан-Ноэлем, о любви, лишенной плотского желания, любви, в которой голос плоти уступил бы место экзальтации души. Он готов был видеть в чертах юноши отблеск рая, Святой Троицы и всех святых из церковного календаря, готов был относиться к хлебу, которого касались пальцы Жан-Ноэля, как верующий относится к причастию. Затем Пимроуз спохватывался и приходил в ужас. Он понимал, что еще минута – и он вступит на стезю кощунства. И тогда он принимался мечтать о доме, где они жили бы вдвоем с Жан-Ноэлем, юноша облачился бы в платье послушника, а он – в одеяние монахини. О, как бы он, Пимроуз, горячо обожал его!.. И какая это драма – родиться в католической семье, живущей в пуританской стране, и быть человеком верующим! Разве не избежал бы он всех этих душевных мук, если бы родился протестантом? Пимроуз сходил с ума. Образ Жан-Ноэля лишал его рассудка. Встреча с этим юношей стала для него несчастьем, проклятием. Лучше бы уж Жан-Ноэль не рождался на свет, лучше б его задавила где-нибудь по дороге машина, лучше бы он, Бэзил, задушил его собственными руками! Но разве можно задушить ангела?

Между тем ангел невыразимо скучал, сидя на соломенном стуле и прислушиваясь к звукам фисгармонии. Он спрашивал себя, что поделывает Мари-Анж, но не испытывал никакого беспокойства за нее. Он находил, что Бэзил слишком уж долго молится. Он машинально ощупывал лежавшую в кармане золотую зажигалку, которую лорд Пимроуз подарил ему в дополнение к портсигару, и его пальцы осторожно поглаживали ее рубчатую поверхность.

Вошли десять монахов и расселись на скамьях. Начиналась вечерняя служба. Зажглось несколько слабых лампочек. Фисгармония умолкла. Монахи переговаривались вполголоса, бесстрастным тоном – умелые служители Господа, которые привычно и без труда исполняют свои обязанности.

«Вот они безмятежны, счастливы. Почему же мне не дается счастье?» – подумал Пимроуз.