Читаем Святые горы полностью

Вполне возможно, что сам Жихарев был введен в заблуждение. Не хочется думать, что он ошибся сознательно. Конечно, существует еще один вариант — неправильное умозаключение Чаадаева, но если бы он действительно утвердился в своем открытии, то Долгорукову пришлось бы туго. Чаадаев обладал обширными связями за границей и среди эмиграции, и первыми от Долгорукова отступились бы Герцен и Огарев. Странно, что, касаясь такого щепетильного вопроса и цитируя письмо «доктора», в котором содержался жандармский намек на безумство парижских инсургентов — намек, кстати, абсолютно не в духе Долгорукова, — Жихарев оставляет для нас загадкой, каким образом Чаадаев в «своем дознании обнаружил примечательный и не совсем ожиданныя (?) остроумие, проницательность и сметку…»

И что за цифра — семьдесят! Похоже, в акции принимало участие государственное учреждение со штатом писарей. Откуда вообще возникла цифра? Неужели семьдесят адресатов сообщили Чаадаеву о получении письма от Колардо?! Жихарев обмолвился — говорят, что семьдесят. Не записал ли он и остальное с чьих-то слов, по воспоминаниям? Если документ не сохранился, то как Жихареву удалось воспроизвести текст с мелкими подробностями? Вызывают недоумение не только мотивы действий Долгорукова, но и сама цель. Семьдесят писем лишь подтвердили хорошо знакомую москвичам жандармскую версию о безумии Чаадаева. Стоило ли князю вообще стараться? Источник провокаторского письма, думается, достаточно таинствен и мутен. После революции 1848 года шпионская контора теперь уже не Бенкендорфа и Мордвинова, а Орлова и Дубельта была начеку. Провокация являлась способом давления на Чаадаева и окружающее его общество, открытым предостережением, едва замаскированной угрозой. Прошлое тяготело над философом. Письмо «господина Колардо», — своеобразное memento mori. Здесь мы обнаруживаем полицейский двойной удар или «вилку». Обоюдоострый николаевский меч одновременно ранил Чаадаева и поражал Долгорукова, который в сороковых годах активно противопоставил себя режиму и его представителям, руководствуясь, безусловно, собственными, глубоко индивидуалистическими эмоциями.

Если в эпизоде с шантажом Воронцова, нуждающемся в тщательном изучении, поступок Долгорукова как-то можно объяснить ненавистью к одному из столпов империи, то письмо «господина Колардо» действовало лишь в интересах жандармского ведомства. Какая забота, повторяю, Долгорукову язвить Чаадаева?